Бесприютные - Барбара Кингсолвер

встретилась в связи с домом Мэри, а они появлялись нередко. Не те ли это старые вечнозеленые заросли на их заднем дворе, которые упоминаются как тисовые кусты возле дома Мэри? А их обветшавшее крыльцо не ее ли так называемая веранда? Не являются ли муравьи, заполонявшие двор Мэри, предками тех, кто теперь сводит с ума Хорхе и Хосе Луиса, когда они чинят машины?

Уилла называла это поиском, но погружалась глубже, чем требовалось, в колодец по имени Мэри Трит. Не одно десятилетие она проводила короткие журналистские расследования, гордясь умением бегло просматривать основные источники информации и брать блицинтервью. «Только фотографировать и, упаси Бог, не оставлять отпечатков пальцев» – таков был девиз ее многолетней деятельности в качестве сотрудницы пресс-службы в отношении к сбору материалов. И вот теперь Уилла ловила себя на том, что вламывается в дом, открывает шкафы, трогает вещи Мэри и мечтает задержаться здесь до утра. Она сама себе не могла объяснить, почему ей так хочется проникнуть в жизнь другой женщины. Ведь круглый год бродить по Пайн-Барренс или обмениваться наблюдениями над болотными существами с Чарлзом Дарвином вовсе не включалось в список ее собственных желаний и уж точно выходило за рамки борьбы со страховой компанией. Мэри не ведала никаких преград в том, чтобы исследовать мир таким, каким она его видела. Уилла погружалась в эту ее свободу, будто читала легкий роман, и это делало ее счастливой на много часов подряд. Однако это не было для нее литературой, это было реальностью. Раз Уилла жила в доме Мэри и этот приют выстоял, пока мир разваливался на части, а потом снова собирался воедино самыми безумными способами, значит, и ее семью он сможет укрыть. Хотя идеального смысла в этом уповании не было, на время оно срабатывало настолько, что Уилла переставала дрожать от страха, что у нее осталось лишь две таблетки ксанакса.

Но сегодня, проведя в Историческом обществе два часа, она уже чувствовала потребность в нем. Слишком большую часть этого утра съела залетная гостья из земли готов, а к полудню Уилле надо было успеть в больницу, чтобы принять дежурство у Яно. Он поедет прямо в Филадельфию, проводить занятия, и, без сомнения, будет выглядеть сексуально в мятой одежде, в которой провел всю ночь. С тех пор как Ника перевели из отделения интенсивной терапии, кто-то из членов семьи должен был постоянно находиться при нем, чтобы обеспечивать ему уход, поскольку медицинский персонал, казалось, изображал нечто вроде бега на месте. Могло пройти много часов, в течение которых никто не заходил к нему, между тем мочеприемники переполнялись, обезболивающие переставали действовать, а предписания врача перевирались, поэтому семья старалась дежурить у него непрерывно. Порой Ник становился буйным, с ним трудно было справиться, и в этих случаях Яно в качестве компенсации за его плохое поведение («Назовем это так», – говорила Уилла) оставался с ним на ночь. Уилла была благодарна за то, что обязанность ухаживать за Дасти позволяла ей держаться от всего этого в стороне.

Однако Яно нужно было проводить занятия, Зик временно отсутствовал, а Тиг была вынуждена работать в две смены, потому что ее напарник (не Хорхе) сломал тазовую кость, попав в аварию на мотоцикле. В семье и общине, имевших сложную структуру, Уилла чувствовала себя как муравей-солдат в своей колонии; поскольку все трудились вне дома, кто-то должен был заботиться о личинке. Она решила попытаться пронести Дасти мимо сестринского поста в палату Ника, а если не получится, отдать его Яно при смене караула. Яно пристегнет ребенка к себе слингом и возьмет с собой в колледж, может, хотя бы это образумит одурманенных девиц.

Уилла не намеревалась при передаче дежурства сообщать Яно об исполненной надежд претендентке на роль попутчицы – не время и не место. Но чем дольше она ждала, тем больше размышляла об этом, и перспектива не представлялась отрадной. Репутация Яно не была безупречной. Из-за его студенток происходило немало представлявших собой дым без огня драм, которые Уилла выдерживала со стойкостью избранной, но случались и интрижки. Одна была сразу после рождения Тиг. Яно, совсем молодой и бесхитростный, тогда проходил постдокторантуру и занимался тем, чем занимаются все постдоки: старался всем угодить. Если верить слухам, он просто не устоял под натиском хваткой профессорши антропологии с всклокоченными волосами. В то время Уилла погрязла в пеленках, бродила по дому с затуманенным взглядом, в задубевших на груди, сладко-вонючих от молока блузках, на неопределенный период не слишком расположенная к радостям секса. Конечно, она была потрясена, но раскаяние Яно несоизмеримо превосходило масштабы его вины. Он рыдал, Уилла его простила, и на том все закончилось, если не считать разгневанных подруг, обвинявших ее в недостатке такого недавно открытого ресурса эпохи, как самоуважение.

Уилла знала свое уязвимое место: апатия, вызванная несколькими сотнями дней подряд без дельта-сна[109]. Они с Яно поженились на последнем курсе, когда другие студенты похвально откладывают создание семьи ради карьеры, в этом смысле они с Яно опередили всех. Ее подруги понятия не имели, каково жить с двумя детьми в подгузниках. Не каждый день Уилле удавалось принять душ, а до носков и туфель доходило в лучшем случае раз в неделю. Чтобы уйти от мужа, как подсказывал здравый смысл, нужно выглядеть по-другому и хотя бы волосы причесать. Ну и что? Ты делаешь это для себя, убеждали ее подруги и были правы. Типичная ситуация, говорили они: мужчина отбивается от дома именно тогда, когда женщина по уши увязает в детях, и в этом они тоже были правы. Такова извечная модель поведения млекопитающих. Уилла простила Яно потому, что он так искренне сожалел о своем поступке, и поскольку обожала его и ту комбинацию генов, которая проявилась в их требующих стольких сил, но таких очаровательных детях. В конечном счете она все равно чувствовала себя счастливее, чем когда бы то ни было, хотя, разумеется, зарубка в памяти осталась.

Дуновение тех дней опять коснулось Уиллы теперь, когда она снова оказалась в положении человека, грезящего наяву хотя бы о БДГ[110]. Подобная роскошь, как душ или безоглядный секс, заняли место на заднем сиденье, а сама Уилла заново училась организовывать жизнь вокруг всепоглощающей то ли пустячности, то ли всесущности младенца. Может, и Яно проживал те дни заново – свою заброшенность и прочее? Просто предположение.

В целях изучения характера Polyergus, муравьев-амазонок, я поймала несколько особей и держала их в заключении. Я создала им необходимые удобства и в изобилии снабжала пищей. Однако они, похоже, c презрением отвергли идею труда и даже