Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

жизни, но об этом позже – Н.В.). В Кинель-Черкассах были такие условия, что легко было получить даже туберкулез. И здесь, в Москве, два лета безвыездно – для ребенка это недопустимо. Если тебе не удастся перевод в Москву, и ты возьмешь нас к себе, тот климат дочке будет полезен. А потому решай скорей, не думай долго, нужно принимать меры. Я тебя прошу, Дима, ответь мне, скажи свое решение. Не думай, что у меня паническое настроение, и я что-то преувеличиваю, как ты склонен думать иногда – наоборот, я многое преуменьшаю. Затемнение в легких – это не очень опасно, если вовремя взяться за лечение и не запустить. Нужно питание и воздух, главное – воздух. Питаю я Олечку все время прилично, масло она видит всегда, покупаю ей каждый день кефир, из витаминов она ест лимоны. Но у нее уже очень плохой аппетит и сон. Вот так-то дела обстоят.

Мы должны быть вместе, и не медли, если желаешь нам счастья. Больше так нельзя. Ни Целль и никто ничего быстро не сделают, никакие рекомендательные письма не помогут. На Явлинского не рассчитывай, если б ему действительно нужны были люди, он давно бы добился этого.

Пока все. Многим я тебя расстроила, но ничего не поделаешь, будет когда-нибудь хорошо, родной, мы с дочкой ждем тебя, она так много говорит о тебе, так скучает.

Остаюсь твоя жена Тамара. Крепко целую и люблю».

«3 апреля 1946 г.

гор. Одесса

Дорогая Руша!

Тревожусь отсутствием от тебя писем. Возможно, ты ожидаешь результатов своих хлопот, прежде чем писать мне, но вопрос этот сегодня разрешился: отдел кадров сам предложил мне подать рапорт об увольнении для включения в очередной приказ, что я, разумеется, немедленно и выполнил. Завтра приказ будет печататься, затем пойдет на подпись и, таким образом, дня через три будет известен результат. Не сомневаюсь, что он будет положительным. Об этом дам телеграмму. А пока будь здорова, крепко целую тебя и Олю и остаюсь твой любящий Д.».

«Москва

3 апреля 1946 г.

Мой дорогой, любимый и родной!

Что-то давно, мой ненаглядный, я не получаю от тебя писем. Сейчас ты, вероятно, уже вернулся в Одессу, а, может быть, затянулась твоя командировка?

Милый мой друг! Ты по приезде в Одессу получишь два моих письма, которые тебя огорчат своим содержанием. Но я не могу не сказать тебе, что наша дочка нездорова. Да, Димушенька, я еще раз тебя прошу: как можно скорей прими меры, чтоб скорей наладить нашу жизнь. Я уже писала, что это необходимо нашей дочке, и притом, без промедления.

На ВЭИ больше рассчитывать нельзя, это я могу сказать совершенно твердо. Прости меня, Дима, за грубость, но я скажу, что Явлинский – это трепло пустое, негодяй. Этот человек имеет врожденное свойство лгать, нужно это или нет. Я с ним говорила 25 марта, он обещал мне хлопотать снова о вызове, а 26-го уехал отдыхать в санаторий на полтора месяца и, представь себе, ни словом об этом не обмолвился. К чему это? Ведь я не тянула его за язык!

Ну, не стоит о них обо всех говорить. Ясно только одно – что не судьба тебе снова вернуться в ВЭИ. Но это и к лучшему: здесь ни одного порядочного человека. Димочка, ты не знаешь, как я стала зла, до чего меня довели, я болею через них. Отвратительны все и гадки! Подхалимы, лакеи и хамы сплошь. Презираю их всех!

Я верю только в одно: пусть пройдет немного времени, но у тебя будет деятельность по душе. Но мне кажется, родной, что как только ты нас с дочкой возьмешь к себе, то на нас посыплются сразу удачи, – да не кажется, я просто уверена в этом! Милый, решайся. Ведь это нетрудный шаг! Ведь я не стала бы тебя так просить, если б не было в этом крайней необходимости не только для дочки, но и для меня. Я измучилась одна ото всего, ото всего! Покой мне нужен… Да и, кроме того, что нашей девочке надо создать необходимые условия, она очень тоскует по тебе. Она уже большая и все понимает, много говорит о тебе и даже не раз плакала, что ты не едешь. Ведь детское сердечко очень чуткое. Она очень любит тебя. Даже в твое отсутствие, если ее спрашивают, кого она больше любит, маму или папу, она отвечает, что тебя, оправдывая это передо мной тем, что ты один в Одессе скучаешь по ней. Это очень трогательно бывает. Она очень умна, наша дочка. Ее нам с тобой надо очень беречь и сделать для нее все, чтобы она была здорова. Подумай только, какие мрачные у нее были первые годы жизни! За пять лет она не бегала по травке, в первые месяцы – постоянно в бомбоубежищах, потом в эвакуации – этот кошмар, который страшно вспомнить – да и годы в Москве нелегки…

Родной мой, я не могу больше без тебя, я чувствую, что делаюсь каким-то механизмом, перестаю жить. Именно так я чувствую. Все меня утомляет, и это все нервы. Кажется иногда, больше не выдержу, что-то случится… Устала от такой жизни смертельно. Возьми же нас к себе, любимый, реши уже твердо.

Горячо целую тебя и люблю. (…)

Твоя жена Руша».

«Кажется иногда, что больше не выдержу, что-то случится…» – этот крик уже похож на те, последние, из эвакуации – и вот…

В начале апреля приказ об увольнении пошел по инстанциям, его подписывают командующие по ступенькам вверх… Но неудачи преследуют – прямо роковые, словно вся преисподняя ополчилась против двоих любящих.

Вот поистине кошмарная открытка от 26 апреля – представляю, каково было бабушке читать его – и не закричать, не сломаться, не возроптать на Небеса!

«Милый друг Руша!

…По несчастливой случайности, из-за какого-то исправления остался неподписанным именно тот приказ, в котором в числе других находился и я, а теперь все наше командование находится на учениях. Учения закончатся 27-28-го. М. б., приказ и будет подписан до праздников, но теперь очевидно, что оформиться и приехать к 1 Мая мне уже не удастся. Пусть это тебя не огорчает: тут ничего поделать нельзя; все равно вернусь в наиближайший возможный срок! Оленьку и тебя крепко целую. Твой Д.».

Судьба испытывает в последний раз, но знаю: это испытание тяжелей многих. Странно, читаю их переписку – и переживаю с ними, хотя