Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

Я выбилась уже из сил, с 16 декабря не было ни одного дня, чтобы я не хлопотала, а толку никакого. Люди стали таковы, что добиться чего-либо от них нельзя. Были надежды, потом я их теряла, потом опять – надежда, и, в конце концов, уж больше не вижу надежды…

Поможет ли твой рапорт? И сколько все это будет длиться?

Ты знаешь, Димочка, ведь это так долго еще может продолжаться. Если до конца февраля ничего не выйдет, то ты должен будешь взять меня к себе. Пять лет уже, я не могу больше жить одна, а люблю ведь только тебя, дочь пять лет почти растет без отца, уж скоро год, как кончилась война, а мы не соединились. Так не может продолжаться, если ты меня любишь и любишь свою дочь.

Пора уже подумать и обо мне, я настолько измучилась, что жизнь начинаю ненавидеть. Поверь, мой друг, мне уже начинает казаться, что все в жизни уже потеряно, что я никогда не буду с тобой, никогда не буду счастлива. Трудно жить, и все заботы, заботы бесконечные, и все одна и одна. А ведь половина жизни уже прошла. (Ну, положим, меньше: в 46-м году зимой бабушке еще не исполнилось и тридцати, и она проживет еще полвека совсем неплохо – Н.В.). Самое горячее мое желание – это видеть свою дочь с отцом.

Если тебя не демобилизуют, то могут перевести в Москву, и здесь тебе легче будет добиться демобилизации. Но, как бы то ни было, в начале марта, если не уедешь из Одессы, возьми нас к себе. Возьми, Димочка! Не могу больше одна, если не соединимся, то моя жизнь будет разбита: значит, ты не хочешь, чтобы я была с тобой.

До свидания, единственный! Люби меня! Никто так не любит тебя, как люблю тебя я. Побереги меня немного, ведь я в отчаянье!

Береги себя. Будь здоров и счастлив! Бог хранит тебя.

Горячо целую. Твоя Тамара».

«Москва

25 февраля 1946 г.

Мой любимый, дорогой друг!

Получила два твоих письма, они пришли очень быстро, вероятно, потому, что военной цензуры больше нет, не залеживаются долго.

Опишу тебе кратко, как обстоят дела с твоим вызовом.

(Здесь делаю большой пропуск, потому что мелькают фамилии, названия инстанций, адреса и пр. – а толку особого нет как нет, все так же неопределенно, и так же то вспыхивает, то гаснет надежда – Н.В.).

Но мне кажется, что в скором времени все должно решиться, и должна быть определенность. Все равно, родной, мы скоро будем вместе, ты найдешь удовлетворение в работе, будешь счастлив в своей семье, я забуду все треволнения и невзгоды, и заживем мы с тобой, как ты говоришь, «на славу». Ты хорошо сказал – в самом деле, так хочется простого спокойного счастья! Я прихожу в ужас, как подумаю, что, может быть, весну, а то и лето, я буду опять одна…

На Софийской набережной была давно, 3 февраля. С 10 по 19-е февраля я имела освобождение от работы, очень болела Оля, у нее был в сильной форме грипп с высокой температурой. Сейчас она поправилась вполне, только вчера я первый раз после болезни вывела ее гулять. Она стала такая послушная и тихая. После болезни в ней произошел какой-то перелом. Она у нас знает все до одной буквы и умеет их писать, хотя ее особенно никто не учил. Очень любит твоего мишку, он до сих пор спит у нее в кровати.

Пока все, мой Димуша, люблю и жду тебя, скорей вырывайся оттуда, ведь я в самом деле больше не могу без тебя. (…) Доченька целует тебя и ждет, очень ждет.

Твоя любящая тебя жена Тамара».

«1 марта 1946 г.

гор. Одесса

Милая моя женушка, мой единственный любимый друг!

(…). Чтобы успешно разрешить вопрос перевода в Москву, мне необходимо выехать туда самому. Вот это и составляет сейчас главную мою задачу: как выбраться хотя бы дней на 10? Буду добиваться этого любыми средствами. Командировка удастся едва ли, скорее, отпуск в счет 46-го года. Короче говоря, я действую в этом направлении. Ведь, в конце концов, имею же я право привезти свою семью к месту своей службы? Конечно, да, и я это сделаю, если действительно окажутся тщетными хлопоты с отзывом или переводом. Поэтому, моя родная, знай, что время, когда мы свидимся с тобой, совсем недалеко. Нет, мой друг, ты еще не знаешь, как дорога мне ты и моя дочурка. В крайнем случае, я поступлюсь на некоторое время своими интересами в отношении подходящей деятельности, но возьму вас с собой в Одессу. Летом здесь не так уж плохо.

Должен тебе сказать, что материальное обеспечение офицеров неплохое, и впереди перспективы дальнейшего улучшения. Дают топливо и керосин, помимо продуктов. И мне очень досадно, что обстоятельства таковы, что все это я не использую для своей семьи. Но что же поделаешь? Ведь я собирался вернуться в Москву еще в декабре! В общем, родная, все это уладится в ближайшее время.

Меня очень опечалило твое сообщение о том, что дочурка моя вновь была больна. Я бы не хотел, чтобы она стала иной, чем я видел ее во время отпуска. Пусть она будет по-прежнему резвой и веселой, пусть будет шалуньей. Я сердился на нее, но я очень об этом жалею. Милая моя женушка, расцелуй ее за меня и скажи, что папа ее очень любит и скоро к ней вернется.

Ну, а тебя, мой дорогой друг, я так же горячо целую и обнимаю. Скоро будем с тобой вместе, будем строить нашу жизнь. Пиши мне чаще, письма теперь идут скоро. Я пишу теперь только тебе одной. Мне никто ничего не пишет – заняты очень сами собой, очевидно.

Ну, ничего. Еще раз целую тебя, мой ангел, и остаюсь всегда твой горячо любящий тебя Дима».

Но все невыносимей бесполезное и уже не нужное ни ему, ни Родине прозябание в Одессе! Письмо от 8 марта 1946 г.:

«8 марта 1946 г.

гор. Одесса

Мой дорогой друг Руша!

Поздравляю, дорогая, с днем 8-го марта!

С 10-го выбываю в служебную командировку, но не туда, куда хотел бы, это местная поездка, буду в разъездах до конца марта. Однако ты все равно пиши мне, родная, я же буду