Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

а потом одно за другим: колит, цистит – чуть до больницы не дошло – а письма от мужа все сдержаннее… (На самом деле оттого, что он не в меньшем отчаянье от всей этой нелепо-трагичной ситуации, просто открыто выражать негативные эмоции – не в его характере.) И опять мечется на разрыв несчастная Тамара: то ни во что не верит, то убеждает себя, что все хорошо, то мужа молит немедленно приехать – а он что может сделать, бедный?

Ниже – увеличенная фотография Тамары с пропуска в институт. Ей 29 лет. Мне только кажется, что примерно так я сама выглядела в 45? Награду она тоже получит: «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны».

Да уж, кто доблестно потрудился, – так это она…

На скорую встречу с братом надеется и сестра Мура:

«8 октября 1945 г.

Москва

Дорогой Димочка!

Не писала тебе очень давно и чувствую себя виноватой. Не привожу никаких оправданий.

Все это время наша жизнь течет без особых перемен, хотя и произошли большие и значительные события. Я не видела Тамару с прошлого воскресенья и не знаю, состоялся ли ваш вторичный телефонный разговор, и как твои дела с мобилизацией.

Ромочка с 1 ноября возвращается в лоно нашего семейства, а сейчас сидит напротив меня за Бальзаком. Хотя сейчас еще только 11-30 утра, он успел встать, основательно поесть, поехать к себе в Можайск, вернуться и сделать перерыв. Позавчера он со своим приятелем привез картошку и дрова, а вчера установили печку. Впереди много еще хлопот.

Отпуск мой был в августе-сентябре и прошел, как и у большинства, дома. Один раз я съездила в Можайск дня на три и на неделю к своей свекрови в деревню.

Все было бы хорошо, если бы не отвратительная погода. Дожди льют беспрерывно. Вот и вчера лил целый день, так что Ромочка даже выходил в плащ-палатке.

Иван Яковлевич демобилизуется, но, когда точно, неизвестно. Официально есть разрешение, но сроки не указаны. Сейчас он в Румынии. Нервничает, волнуется, ничем не занимается. Сколько времени может продолжаться такое положение дел, не знаю. Дала ему на всякий случай твой адрес, так как кажется, что его дорога домой лежит через Одессу. Раньше он был под Веной и прислал фотографии ее. Какой красивый город! На одной из открыток мы увидели церковь св. Стефана. Это дало повод Роману вспомнить Некрасова: «Был я недавно в стенах Ватикана, по Колизею три ночи бродил, видел я церковь святого Стефана…».

Мы получили твою телеграмму из Одессы и послали ответ до востребования на Главпочтамт. Мама все собирается тебе написать, но, знаешь, ей трудно: у нас все время народ, а с ним вечный вопрос – что готовить. Сейчас она, вдобавок, упала и расшибла себе колено очень здорово. Надо удивляться лишь ее энергии.

Твою дочку и Тамару мы видим очень редко. Олечка сильно вытянулась и очень худенькая. Ей, конечно, не хватает режима, столь необходимого для детей. Было бы неплохо, если бы Тамара приехала к тебе. Она и сама отдохнула бы, и у Олечки был бы уход.

Я надеюсь, что ты не слишком будешь сердиться на меня за молчание и ответишь так скоро, как можешь.

Будь здоров, крепко целую,

Мура».

Димитрий обязательно отвечает на все поступающие письма, получила, конечно, и Мура ответ, но главный его адресат – Руша, Руша, Руша…

«Одесса, 8 октября 1945 г.

Понедельник

Нежная и любимая моя подруга!

Сегодня получил твою открытку от 1 октября. Я хорошо понимал и чувствовал по себе, какое разочарование и огорчение должна ты испытывать после этой неудачи с телефоном. Но теперь все выяснилось, ты уже должна была получить мои письма, в которых я написал тебе обо всем. Их было два: одно я послал по почте, другое с Левантовским, который непременно будет у тебя. Дорогая, твои тревоги и сомнения напрасны. Совершенно верно, что времени у меня было достаточно для писем, но я не писал, подогреваемый надеждой в скором времени быть в Москве и все время рассчитывая, что вот-вот выяснится та неопределенность с отпуском и квартирой, и будет возможность написать об этом без догадок и предположений. Время, однако, идет, и прошел уже месяц, а ясности нет ни в чем. Это бесит до крайности, настроение отвратительное, хочется любым путем разорвать эти путы и вырваться на волю.

Вчера прошел в ожидании целый день. Начальник мой выбирал время, чтобы попасть к генералу, но так и не улучил момент. Думаю, что сегодня результат все-таки будет.

Вечером пошел (вернее, поехал с Головановым) на концерт Вертинского. Уже второй раз слушаю я его с неизменным удовольствием. Одесская публика принимает его очень тепло. Все-таки это неповторимый жанр и неповторимое исполнение, несмотря на то, что голоса у него, увы, уже нет. Мы с тобой пойдем на него в Москве – это я уже решил. И возьмем лучшие места. Я дал себе слово брать только лучшие, а то много раздражения получаешь от хлопанья дверями публикой, опоздавшей и стремящейся ворваться в зрительный зал. Вчера так и получилось: мы не успели взять хорошие места в партере и сидели сзади. Впрочем, в первый раз я слушал Вертинского с несравненно лучшей позиции. Дома стремлюсь бывать в такое время, чтобы только спать. Неуютно, холодно и скучно в нашей комнатушке, и не хочется возвращаться в нее сразу после работы, тем более, что я сейчас один с отъездом Левантовского. Квартиру же, как я писал тебе, все время обещают. Почти каждый день бываю я по этому вопросу у заместителя командующего по политчасти, но дело и здесь не двигается с места, кроме обещаний дать квартиру и всемерно помочь. Такое положение с отпуском и квартирой настраивает меня на уход в гражданку, о чем необходимо будет ходатайствовать через Щукина. Добиться здесь этого будет уже трудно, хотя, конечно и не невозможно. Окончательное решение этого вопроса я все же откладываю до приезда в Москву: надо посмотреть обстановку в ВЭИ, посоветоваться с тобой. В Москве же я так или иначе буду, в отпуске или в командировке, и вероятнее последнее.

Несмотря на подобную ситуацию, которая заставляет меня думать об уходе, все же приказ о назначении являлся долгожданным. Он был для меня необходим, чтобы устроить ряд необходимых дел, в частности,