Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

Я совершенно здоров, но время от времени меня мучили зубы, и вот сегодня я, чтобы покончить с этим, произвел неприятную, но необходимую расчистку, удалив корни. Операция, сверх ожидания (признаюсь, из-за этого ожидания я ее все время откладывал), прошла легко, и уже сейчас я чувствую себя хорошо. Теперь только остается заказать в Братиславе два моста и водрузить их. Лечусь у частного врача (от своих я достаточно натерпелся), но обойдется мне это недешево, не менее 5000 крон, т.е. около 1000 рублей на наши деньги (100 рублей коронка). Как видишь, строительство большое, главное, чтобы хорошо сделали, а этот расход себя оправдает.

На днях я соберу тебе маленькую посылку, которую хотел послать еще в июне, но не успел среди проводов и хлопот.

Вот и все, моя женушка, пиши и не скучай. А то что же ты мне совсем не пишешь?

Целую тебя, желанный друг мой, горячо и крепко обнимаю.

Дочурку мою целую.

Любящий тебя твой муж Димитрий».

«Над розовым морем…»

Осенью отчаянье Тамары притупилось было, пришла обреченность, почти смирение. Эту москвичку «квартирный вопрос» не сгубил: по сравнению с тем, что выпало пережить, например, в Кинель-Черкассах, жизнь ее казалась вполне благополучной. В одной большой комнате коммунальной квартиры жили вчетвером: родители Тамары и она с Олечкой. Бабушка додумалась отгородить себе с дочкой полкомнаты (чем отгородить – не говорит, не стеной, во всяком случае). Скорей всего, шкафом или занавеской. И счастливо пишет своему Димитрию, что о комнате беспокоиться больше не надо – с жилплощадью, дескать все в порядке… Конечно, не землянка же… И так проживут до 1956-го года, да еще одного ребенка там родят! Счастье. Вот оно, какое, оказывается, когда – настоящее.

«Москва

Воскресенье, 16 сентября 1945 г.

Мой друг любимый, мой единственный!

Сегодня мое сердце преисполнено радостью. Я разговаривала с тобой, слышала твой голос, столь дорогой мне. Шла домой и всю дорогу улыбалась, прохожие с удивлением смотрели на меня. Я только после сообразила, почему они с таким любопытством смотрели.

Милый, сразу я не нашлась, что посоветовать в отношении твоего поступления в ВЭИ. Но сейчас я все обдумала. Дело в том, родной, что мне кажется, что жизнь после войны следует начать именно в Москве. Завтра я переговорю со Щукиным, да я почти знаю, что тебе предложат.

Тебе предложат быть руководителем группы. Оклад приличный. И кроме него будет заработок: разные литеры и сухие пайки. Но вот относительно квартиры я ничего сейчас сказать не могу. Дом на Кузнецком у ВЭИ отнят. Но ведь, в конце концов, жить нам с тобой есть, где. Я себе взяла переднюю, светлую часть комнаты и отгородила ее, получилось довольно прилично, тебе понравится. Папа и мама находятся в темной комнате, и это их вполне устраивает. Так что о комнате заботиться пока особенно не надо.

Я ведь совсем не предполагала, что ты останешься в Одессе, и, когда ты мне сказал, что ты уже работаешь, я была удивлена. Ведь я думала, что, если тебя куда-нибудь назначат, по крайней мере, ты хоть приедешь в отпуск ко мне. Я так ждала и так жду тебя! И живу только ожиданием.

Если у тебя есть возможность демобилизоваться, то, конечно, нужно это сделать. Сейчас жизнь в Москве, конечно, не очень хороша, но Москву нельзя сравнить ни с каким другим гордом. Все из других городов стремятся сюда. У тебя прекрасная специальность, а если в ВЭИ условия работы не устроят, то ты можешь пойти на другое место работать, не один же ВЭИ в Москве.

В отношении же меня, мне решительно все равно, кем ты будешь, и где нам жить, лишь бы быть с тобой. Смотри и решай все сам, к чему у тебя сердце больше лежит. Но решай как-нибудь поскорей, потому что мне уже делается почти невозможно жить одной, без тебя. Если любишь меня, то должен сделать все, чтобы приблизить нашу совместную жизнь. Я не могу больше, ну, не могу без тебя, ты же понимаешь!

Дочку свою ты не узнаешь, она стала такая большая и умная. Просилась со мной говорить с тобой по телефону, но я ее, разумеется, не взяла мешать мне. Посылки твои все получила – всего пять, последняя с ковром. Сейчас мануфактура стала здесь очень дешевой, уж очень много навезли из-за границы. Все промышленные товары дешевы, а продукты по сравнению с ними дороги. Но ничего. Главное в том, что я рада, что ты здоров и все у тебя благополучно. Я же жду нашей встречи. Считаю дни и часы, когда буду с тобой. Милый, скажи, стремишься ли ты ко мне, как я к тебе? Любишь ли ты меня одну, как я тебя? (…) Уже ясно чувствую, что больше не могу без тебя.

Будь же здоров, пусть Бог пошлет тебе счастье.

Я же горячо целую своего ненаглядного. Дочка целует и обнимает тебя и ждет папу.

Твоя горячо любящая тебя жена Руша».

«Москва

1 октября 1945 г.

Сегодня получила твою телеграмму. Видишь ли, милый, какое получилось совпадение обстоятельств: ты дежурил и не пришел к телефону, и телефонная линия был повреждена, так что разговор наш все равно бы не состоялся. Я была огорчена до слез. Почему ты не можешь написать мне письмо – неужели в самом деле не можешь найти время? Или, может быть, что-нибудь произошло? Как твои дела? Увижу ли я тебя скоро? Дочка теперь здорова, хотя все лето проболела: в отпуске мне не удалось отдохнуть, потому что она заболела свинкой, потом простудила себе мочевой пузырь, и мы долго лечили ее у частного врача-травника. Он прописал ванны с травами каждые три часа и какой-то настой, от которого сразу стало лучше. Ольга Павловна так посоветовала, боялась, что ее заберут в больницу. Потом был сильный колит, и ничто не помогало, даже кагор, самое верное от него лекарство. Тоже вызывали частного врача. Теперь все позади, и я могу написать тебе об этом. Я тоже чувствую себя ничего.

До свидания, мой любимый, жду дня нашей встречи. Будь здоров. Горячо и нежно обнимаю тебя!

Любящая тебя твоя жена Тамара».

Оля много болеет, свинка дочки погубила Тамаре летний отпуск,