Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

Дел пока никаких нет. Вместе с другими офицерами занимаемся стрельбой в цель – по мишени из пистолета. Как видишь, образ жизни, так казать, офицерский.

На этом, Рушенька, заканчиваю. Целую свою дочку Олю. А теперь горячо целую и тебя, моя любимая супруга. (…) Мне в самом деле горячо хочется обнять тебя и быть с тобой счастливым.

Твой Димитрий».

И вот, новая горечь – хуже той, что сквозила в ее письмах раньше:

«Эти четыре года разлуки я переносила: ведь это было неизбежно и неотвратимо, но теперь я нетерпеливо жду тебя! Неужели, еще месяц, может, и больше? Теперь месяцы так бесконечно длинны, тянутся, как годы… Просто невозможно еще так долго прожить без тебя!»…

Ах, Тамара, Тамара, Тамаруша-Руша… Не месяц – одиннадцать. Одиннадцать месяцев еще, милая… Горечь будет только нарастать, переходя в отчаянье. Кому – и так ли?! – нужно было это последнее их испытание?

И все-таки она верит, что скоро, скоро… Просит поберечь усы, чтоб она успела их еще раз увидать, пока не сбриты… Уж на что-что, а на них Тамара налюбуется вдосталь: усы останутся у дедушки до конца жизни.

«Москва

25 июня 1945 г.

Мой хороший, любимый!

Сегодня получила твою сахарную посылку. Сахар в целости и очень замечательный, мы с дочкой очень благодарим тебя за него. Часть его я на этой неделе отвезу твоей маме.

Димочка, я вижу, ты очень задумываешься над своим будущим, но напрасно, милый. Ведь все само образуется постепенно. В ВЭИ тебе, конечно, не способны дать то, что тебя бы вполне удовлетворило. Будут сулить что-нибудь в будущем, но едва ли дадут. Но нет, сейчас вспомнила, что ВЭИ дали дом на Кузнецком мосту. Это держится под секретом, иначе много найдется желающих получить квартиру. Но я видела проекты, копировала их. Пекель еще тогда узнал от меня об этом и подал заявление, но, как видишь, получил совсем другую «квартиру»… Но об этом пока не думай, мой милый, кроме ВЭИ для тебя в Москве найдется сколько угодно мест, а площадь демобилизованным предоставляется лучшая.

Но не это главное, главным является твое возвращение, мой хороший. Все постепенно образуется, все будет хорошо, только бы скорей, скорей! Дочка тоже заждалась тебя, теперь она меня замучила вопросом: «Война-то кончилась, а папа все не едет. Почему?». Я ей ничего не могу ответить по-настоящему, все равно не поймет.

Димуша, я тебе писала или нет, что я отгородила себе спальню? Получилось довольно уютно. Муре и твоей маме очень понравилось. Удивляюсь, как это я раньше так не догадалась сделать. Ты посмотришь, тебе понравится.

Мужа Муры, наверное, скоро демобилизуют, ему 41 год.

Димочка! Зря ты не взял ту подкову, что вы с товарищем нашли на шоссе. Помнишь ли, когда-то очень давно, гуляя в лесу в Сокольниках, мы с тобой нашли подкову, и я взяла ее себе в сумочку? Она у меня до сих пор цела, она со мной ездила в эвакуацию и обратно вернулась. Ты смеешься, наверное, да?

Ну, хорошо, милый, пока все. До свидания, мой дорогой и любимый друг. Будь здоров и счастлив. Бог хранит тебя. Приезжай скорей, ненаглядный. Горячо целую тебя, мое солнышко светлое. (…).

До свидания. Жду тебя! Очень жду!

Твоя горячо любящая тебя жена Тамара».

«4 июля 1945 г.

Моя милуша Руша!

Ты что-то мне не пишешь, моя хорошая. Уже давно нет от тебя писем, т.е., собственно, около недели от тебя ничего не получаю. Уж не больна ли ты опять? Или сердишься на меня? Но я надеюсь, что ты здорова, что здорова и Оля. И ты не сердись на меня, мой ангел-женушка. Ведь я тебя очень люблю и желаю тебе только счастья. Кроме того, я ожидаю извещения об апрельской сахарной посылке. У меня большое опасение, что она пропала, так как другие посылки, одновременно отправленные моими товарищами, уже получены.

В конце июля я рассчитываю быть в Одессе, если что-либо не изменится, но пока есть основания для такого предположения. Что будет после этого, неизвестно.

Жизнь протекает по-прежнему. В прошлое воскресенье ездил на пикник в одно из наших хозяйств вместе со многими другими офицерами. Это у нас стали практиковать в последнее время. В позапрошлое воскресенье тоже был подобный выезд, но я не поехал, а потом очень жалел, так как там было интересно и весело. На этот раз поехал, хотя всю ночь напролет играл в преферанс и не спал ни капли. Вернулись в 3 часа ночи. День прошел неплохо. Впервые много играл в волейбол. Другие играли в городки. Был обед с изобилием вина, как это у нас водится и преобладанием рыбных блюд (пикник происходил на Мораве), что было очень приятно, так как мясо всем надоело. Непрерывно играл словенский духовой оркестр. Разумеется, были танцы тут же на траве между фруктовыми деревьями сада. В этом я не принимал, как обычно, участия. В общем, все было довольно хорошо, только на другое утро было трудновато подниматься, чтобы идти на стрельбище.

В последние дни установилась крайне холодная погода. Не приходится и думать, чтобы купаться: вода и в самые жаркие дни имела температуру на выше 12-15⁰С. Наши рыболовы (начальник, Володя, Евтюхин) время от времени ездят ловить рыбу. Попадается преимущественно форель. Или ходят в нашей запруде ловить раков, для чего необходимо пройти всего 200 метров. Наловят, сварят и едят. Не участвую ни в том, ни в другом: такое лакомство меня не прельщает.

Получил 3 справки на право получения 3 медалей: «За Вену», «За Будапешт» и «За победу над Германией». Вся грудь теперь будет в бляхах. Лучше уж носить планку с 5-ю ленточками.

Моя Рушенька!

Целуй за меня дочку, а я тебя прижимаю к сердцу и горячо целую. Пиши, милуша!

Любящий тебя твой Димитрий».

Собственно, вот эти «бляхи», плюс «За оборону Кавказа»:

«15 июля 1945 г.

Дорогой Димуша!

Сегодня получила твою майскую посылку, сахар и два куска материи, один – красный в белый горошек, а другой с рисунком и цветочками. Катушек оказалось четыре, а не одиннадцать, как ты писал. Красный материал с успехом пойдет на платья и кофточки.

Милый Димуша, я с сегодняшнего дня нахожусь в очередном отпуске. В этом году их уже разрешили. 24 рабочих дня, с выходными получается месяц. Наверное, сниму комнатку на