Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

Вот уже две недели, как кончилась война, и так замечательно кончилась!.. Долго мы ждали этого дня, знали, что день этот будет, но он все равно настал для нас неожиданно.

Я поздравляю тебя с Победой, и мне хотелось бы написать какие-нибудь особенные слова, которые бы выразили мои переживания, – но я их не знаю… Теперь мы будем ждать твоего возвращения домой. Вернутся Роман и Иван Яковлевич – и уж тогда мы будем праздновать нашу замечательную Победу за общим столом.

Твоя медаль «За оборону Кавказа», а также и Ромина «За оборону Москвы», дороги не только по воспоминаниям, но оне доказывают то, что вы не прятались за чужие спины, а принимали участие в борьбе, участие непосредственное.

В день Победы мы собрались небольшой компанией: Тамара с Олечкой, Татьяна с мужем (ты ея знаешь). Был и Роман, но он в этот же день уехал в командировку на юг.

Четыре года мы ложились и вставали с одной мыслью: «Война», а сейчас Москва осветилась, окна не зашториваются… Возвращаемся к мирной жизни.

Твое письмо с поздравлениями получила, получила также и фотографии. Очень рада была получить представление о том, с кем ты проводишь время работы и досуга.

26 мая, в День рождения Олечки, мы собираемся к ним, но только в воскресенье, по уговору. Вот уж ей четыре года («И хором бабушки твердят: как наши годы-то летят!»). Она очень милая девочка, ласковая и хорошо себя ведет в гостях, не тянет за душу – «Домой!», а спокойно ждет маму. Мы с ней играли в маму и дочку, причем, дочкой была бабушка. У «мамы» очень трудный ребенок, и она не знает, что с ним делать. «Ну, что ты будешь делать с этим ребенком!» – восклицает «мама» ко всеобщему удовольствию.

Скоро мы, я надеюсь, соберемся все вместе и будем праздновать именины бабушки и внучки (обе они Ольги – Н.В.), как в прошлом году, вместе (в июле прошлого, 1944 года, Димитрий приезжал в отпуск в Москву – Н.В.).

А пока, дорогой мой сынок, целую тебя крепко.

Любящая тебя твоя мама.

P.S.

Забыла написать. Костюм у тебя есть, но нет верхних сорочек и штиблет, обзаведись ими, и одну рубашку купи для Романа. Мама».

У него тоже весело: кругом средневековые замки, офицеры беззаботно охотятся на зайцев, убили серну… Зажарили и съели – ничего себе, пикничок. Продолжаются посылки в Москву, в основном, отправляются бесконечные материи на платья и блузки.

«Последнее мое путешествие было в Вену. Надо думать, что это была самая западная точка, которая была мной достигнута, т.е. западнее быть уже не придется. Пора, пора – назад, на Восток. В Вене я был 11 мая. Вынес впечатление, что это очень красивый город, хотя и пострадал очень от военных действий, главным образом, от авиации союзников. Я был во дворце Франца-Иосифа, в парламенте, соборе св. Стефана, осматривал венскую оперу, ратушу. Посетил кладбище и могилы Штрауса, Моцарта, Бетховена, Брамса, Шуберта. Был и в Венском лесу…».

«28 мая 1945 г.

Дорогая моя женушка Рушечка!

Только вчера написал и отправил тебе письмо, а час назад получил твою хорошенькую открытку с анютиными глазками и надписью: «Весенний привет из Москвы». Мне очень нравится, и доставляет удовольствие узнать, что ты все-таки немного развлекаешься. Право, Рушенька, нужно же время от времени и повеселиться, встряхнуться, поэтому я очень одобряю, что ты приняла приглашение в клуб НКВД. Неплохо и потанцевать немного, а то, не дай Бог, разучишься. Я рад, что мои фотокарточки не пропали и что ты их получила. Не забудь показать их маме, ей это доставит удовольствие.

Теперь скажу тебе: как внимательно ты ни смотрела на фото мои, которые я тебе прислал, не заметил одной небольшой подробности: я ношу усы и давно уже – и нарочно об этом не писал, чтобы посмотреть, заметишь ли ты. А ты и не заметила!

Что касается нашего дамского общества, то в нем я никогда не бываю – живу по-прежнему анахоретом. Все они ужасно стесняются и дичатся меня, несмотря на мою безукоризненную вежливость и корректность (или, может быть, наоборот, благодаря ей). В общем, успеха у меня нет ни малейшего, о чем я ничуть не печалюсь.

Что до Кати на фотографии, то эта «черноглазая Катя-простушка», как я ее называю словами известной русской песни, вела здесь жизнь довольно бурную и обильную похождениями амурного стиля, весьма хладнокровно относясь к нашему, правда, не очень взыскательному общественному мнению. Таким образом, история этой Кати в значительной мере принадлежит к скандальной хронике, которую мне описывать, а тебе читать не пристало. На этом здесь ставлю точу.

Письмо это начал я писать, воротясь с медицинской комиссии, которая должна была установить мою пригодность к дальнейшей службе. Результатов пока не знаю. Но, в общем, мое отношение к этому такое, как я написал во вчерашнем письме.

На этом, Рушечка, заканчиваю. Жди меня и не скучай. Обнимаю тебя, хорошая моя женушка, и крепко целую. Олечку целую – маленькую шалунью и лисичку-сестричку.

Остаюсь любящий тебя твой муж Димитрий».

У Тамары дочь выжила, а у знакомых ребенок умер от менингита начале июня 45-го, перед этим другой – в эвакуации. «Отец им так гордился, катал в колясочке», – с горечью пишет бабушка… Всегда так было, даже в ту весну, когда казалось, что теперь – только счастье впереди. Кому – Победа, кому – горе… А она все шьет и шьет платья, блузки из великолепных заграничных тканей: скорей, скорей – успеть предстать перед мужем красивой! Но…

«Москва

24 июня 1945

Мой милый, хороший Димушенька!

Закон о демобилизации не принес мне ничего утешительного. Твой возраст не попадает в демобилизацию. Сейчас я жалею, что ты еще так молод. Меня пугает, дорогой, что, может быть, еще долго я не увижу тебя. Пусть бы даже тебя оставили военным и дали какое-нибудь назначение, и я бы приехала к тебе.

Сегодня был военный парад (тот самый, навеки легендарный, – с Жуковым на белом коне и Рокоссовским на гнедом! – Н.В.), а демонстрацию отменили, целый день шел дождь. Хотела пойти к твоей маме, но уж очень погода плохая. Всю прошедшую неделю не переставая идут дожди. Сегодня в 11 часов готовятся на улице торжества, у нас по Садовому кольцу через каждые пять шагов стоят цветные прожектора, вероятно, будет очень красиво. Дочка не увидит, ляжет спать. Мы с ней утром