Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

Но главное, Димуша, когда же вас демобилизуют? Неужели еще долго придется жить без тебя? Я приобрела здесь, продав одну вещь, отрез на мужское пальто, очень хороший материал. Себе потом что-нибудь куплю. Дима, хорошо ли ты присолил сало в посылке, не испортится ли оно? Впрочем, думаю, что посылки хранятся в холодном месте. Ты мне послал замшевые туфли, милый, ну, как я могу тебя благодарить? Таких заботливых мужей, наверно, нет ни у кого. Ну, да, конечно, таких-то уж точно нет. Ты самый замечательный. И я тебя люблю ужасно. Ну, скорей бы, скорей бы прижать тебя к груди!

Если ты приедешь внезапно, а я буду на работе, то звони мне по телефону Ж-4-31-26, меня тут же вызовут, и я сразу буду дома. Но скорей бы, скорей же!

До скорого свидания!

Жду тебя с Великой Любовью.

(…) Доченька целует тебя. Я ей всегда читаю те строки из твоих писем, что относятся к ней. Будь же здоров и счастлив. Бог хранит тебя. (…)

Жду тебя и остаюсь твоя любящая тебя навсегда жена Руша».

Вот какой журнал получила, наверное, в этом месяце девочка Олечка:

«Жду тебя с Великой Любовью»… – эти ликующие слова звучат началом гимна любви. Обоим кажется, что встреча произойдет вот-вот. Так трогателен этот данный мужу рабочий телефон: Ж-4-31-26. Дескать, если приедешь внезапно, – звони, сразу прибегу… (Набрать бы этот номер сейчас, но как быть с буквой «ж»? Право, мнится, что, если б не маленькая эта загвоздка, то там сразу сняли бы трубку, я бы вежливо попросила к телефону Тамару Сергеевну – и тогда… оттуда зазвучал бы ее взволнованный молодой голос, и я бы сказала ей, чтобы она не волновалась так мучительно, потому что совсем скоро и еще долго-долго будет очень-очень хорошо, я точно знаю. Но… все никак не придумать, как справиться с проклятой буквой.) Рекомендует ценные вещи не доверять почте, а привезти самому… Покупает «Димочке» ткань на пальто, себе шьет шелковые блузки из присланных им тканей, чтобы понравиться ему, когда приедет, в каждом письме спрашивает, что слышно о демобилизации, пребывает в радостном волнении…

Но…

Странно и страшно писать это: если 1941-43 годы в эвакуации были самыми опасными и тяжелыми, то теперь, с мая 1945 года по май 1946-го, наступил год самый мучительный нравственно…

Но пока еще горяча первая радость победы, пока еще длится этот бесконечный выдох облегчения, еще только расправляются плечи, поднимается голова: будем – жить.

«27 мая 1945 г.

Моя дорогая Рушенька!

Вероятно, сегодня, когда я пишу это письмо, в воскресенье, ты справляешь Олин День рождения. За поздравления благодарю тебя и целую.

Наша жизнь постепенно перестраивается на мирный лад. Дела значительно пошли на убыль, имею больше свободного времени. Раньше встаю по утрам, раньше ложусь спать. По утрам ФИЗО и строевая, в перспективе различные другие занятия по разным дисциплинам, причем, и самому мне придется проводить занятия по технике с офицерами. Но это будет в июне.

Ты спрашиваешь о моих планах. По правде сказать, ситуация настолько неясная, что и планировать-то не приходится. Решается извечный вопрос – «быть или не быть» – т.е. быть или не быть мне в армии. Несмотря на свое тяготение к военной карьере, к военному мундиру, я еще не решил этого положительно, так как пока еще не вижу для себя подходящей деятельности. А поскольку нет определенной цели, то нет и стремления к преодолению тех преград, которые могут возникнуть на пути к желанию остаться в армии. А преграды могут оказаться только потому, что это также решается и вышестоящим начальством, и оно может сделать отвод моей кандидатуры, хотя я и убежден, что для этого нет ни малейших оснований. Но поскольку у меня нет, как я уже сказал выше, целеустремленности в этом вопросе, то мне совершенно все равно, как обо мне решат. Я убежден, что если для меня откроются интересные возможности в армии или вне ее, то тогда я и решу, где мне быть, и там и буду. По линии гражданской службы я тоже пока не вижу для себя подходящего. Приходится выжидать и ничего не планировать. Как я уже писал тебе, я не имею желания возвращаться в ВЭИвскую богадельню. Да и едва ли можно рассчитывать на хорошие предложения с их стороны, которые позволили бы устроиться более или менее прилично. Все очень проблематично. У меня есть только одно желание: при всех вариантах как можно скорее вернуться в Москву и пожить с тобою хотя бы месяц без забот и хлопот, а потом уже впрягаться в какую-нибудь лямку. Когда это случится? Думаю, что реально это будет не раньше июля. В воздухе носятся веяния этих желаемых всеми перемен, т.е. возвращения на Родину. Много признаков говорит об этом, много разговоров между нами, но нет ничего достоверного.

Живем мы пока что у братьев славян (письмо, по всей видимости, уже из Чехословакии; после долгого пути на запад начался мучительный поход на восток – Н.В.). Большая часть апреля здесь была холодной. Первые дни мая были нестерпимо жаркими, затем началась полоса дождливых дней и сравнительно прохладной погоды, но сейчас, видимо, погода начинает устанавливаться.

Сегодня мой начальник подарил мне двуствольное охотничье ружье, и сегодня же после обеда я вышел на охоту с тремя другими офицерами. То, что нет охотничьего сезона, нас нимало не смущало. В этих местах бывших заповедников (в горах стоят замки) очень много дичи. Мы последовательно подняли 7 зайцев, но, увы, не подстрелили ни одного. На меня обрушились упреки: «Что вы не стреляете? Вы что, дожидаетесь, пока заяц вас задавит?». Один из моих спутников убил серну.

За сутки дежурства прочитал первую книгу «Финансист» Т. Драйзера. Очень интересно, но второй книги нет, и это жаль. Вообще, литературы у нас маловато, хотя время для нее нашлось бы.

Ну, хорошо, моя голубка Руша, пока до свидания. Ждать его осталось уже недолго по сравнению с тем временем, которое мы провели в разлуке, хотя теперь нетерпение стало бóльшим, чем когда-либо раньше.

Целуй дочурку, а я целую и обнимаю тебя горячо, как раньше, и остаюсь любящий тебя твой муж Димитрий».

День рождения Олечки, конечно, отмечали. Снова Димитрию пишет мама:

«26 мая 45 г.

Поздравляю с новорожденной дочкой, которая уже 4 года растет без папы.

Дорогой мой