Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

Меня можешь поздравить с медалью «За оборону Москвы», которую я получил в начале этого года, так что у меня тоже осталась память о первых днях военной карьеры.

В прошлом году у меня была возможность свидеться с тобой (дедушка Димитрий был в отпуске в Москве, а его брат Роман – в Можайске – Н.В.), но я сам от этого отказался, о чем не перестаю жалеть до сих пор. Одна из причин – это чирей, который мучил меня около месяца, и я ходил перевязанный, так что торчал один нос. Да и теперь что-то болезни меня не оставляют: произошло воспаление кожи лица, это уже проходит, сейчас я в Москве лечусь кварцем – прошло бы и без него, но я просто этим пользуюсь, чтобы бывать здесь. Эта история не позволяла мне долгое время бриться, и у меня отросла черная борода – надо будет сфотографироваться, пока не сбрил.

Опыт прошлого года по огородному хозяйству оказался весьма удачным: до апреля месяца в картофеле не нуждались, теперь у меня несколько бóльшие планы, так как не такое уж это трудное дело, а результат – налицо.

Ты, наверное, знаешь, что я занимаю отдельную комнату, чему несказанно рад, так как совместное житье в течение долгого времени порядком надоело. Питание – ничего, кроме того, имею «добавочный вольт» собственного приготовления. В комнате тепло, есть электричество, радио – жить можно. Нам сшили новые кители и бриджи, в общем, вид более или менее приличный.

В Москве в этом году бывал часто, встречал Новый год, был также на масляной неделе, не считая очередных командировок, а теперь вот загораю от кварца.

Весьма возможно, что скоро будем иметь возможность прослушивать наши любимые пластинки: старый рыдван, очевидно, вернется назад, многие уже получили. («Рыдваном» Роман называет, очевидно, граммофон; получается, в начале войны их тоже изъяли, как и радиоприемники? Первый раз узнаю об этом из данного письма – Н.В.).

Тамару видел в марте, выглядит она, по-моему, неплохо, Олечка тоже. Маман, как всегда, в вечных хлопотах, Мура – в бегах. В последние приезды я вообще ни у кого не был, только вчера у своей Валентины, остальных даже и видеть большого энтузиазма не имею.

Ну, пока жду от тебя письмо и не замедлю ответить, а еще лучше было бы свидеться опять. Может быть, это будет даже скорее, чем мы ждем.

Целую тебя крепко. Твой брат Роман».

Фотография его у меня только одна – случайная, на которой его лицо можно не особенно четко рассмотреть сквозь дымку вечности:

Переписка супругов интенсивно продолжается.

«Москва

Суббота, 14 апреля 1945 г.

Мой ненаглядный, мой дорогой, мой Димушенька!

Вчера и сегодня получила от тебя письма. Знаешь, Димушенька, я уже начинала сердиться на тебя, за то, что ты не пишешь, а оказывается, что почта виновата, и письма задерживаются. Сегодня же получила открытку из Райвоенкомата, в которой извещают, что на мое имя прибыл аттестат. Милый, ты уже выслал посылку, очень хорошо, чтобы она пришла бы к Олечкиному дню рождения, ведь там есть конфеты и пряники. Я, Димуша мой, всем довольна, что ты нам выслал, все очень-очень хорошо. С твоей мамой я, конечно, всем поделюсь.

Я послала тебе Олечкино фото 10 апреля заказным письмом. Она там в твоем костюмчике, но в жизни дочка наша выглядит лучше, чем на карточке. Получил ли ты ее?

Сообщаю тебе печальную новость, что Давид Пекель умер 13 апреля. Я тебе, кажется, писала, что у него был гнойный аппендицит, ему сделали операцию неудачно, потом делали вторично. Он все время был в полубессознательном состоянии, но последние два дня перед смертью почувствовал себя лучше, и врачи сказали, что дело пошло на поправку, но в ночь на 13-е апреля он внезапно скончался. Сегодня было вскрытие, оказалось, что у него произошел паралич мозга.

(Что это такое? Скорей всего, оторвался тромб и произошла закупорка сосудов головного мозга; обычное явление после обширных полостных операций, да еще и осложненных, да еще и при зачаточной, как сейчас понятно, медицине – Н.В.)

Никто, конечно, не ожидал такого исхода болезни. И вообще верится с трудом, что он умер. А меня мучает теперь то, что я его очень не любила, он же относился ко мне хорошо. Мне его очень жалко. Он предчувствовал, что не выживет, с ним сделалось плохо на работе. Домой мы ехали вместе, и он сказал мне, что ему невыносимо грустно, что никогда ему не было так грустно и тоскливо. У него в это время были сильные боли, приступ аппендицита, на другой день мы узнали, что его увезли в ин-т им. Склифосовского, и вот, пролежав 18 дней, он не вынес тяжелой болезни и умер. Вчера я была у его жены, узнала, как и где его хотят хоронить. Сегодня весь день прошел в хлопотах, покупали венки, заказывали гроб. Завтра в 5 часов вечера вынос тела, в 7 – кремация. Похоронят его или на кладбище крематория, или на Новодевичьем кладбище. Жена его так убита горем, дочка тоже очень плакала.

Остальное у нас в ВЭИ все по-старому.

Димочка, ты перебрался на частную квартиру, но лучше ли это? Не лучше ли было бы жить вместе с товарищами? Ведь ты в чужой стране, а я, знаешь ли, не доверяю чужим людям.

Мой любимый, жду тебя и так люблю! (…) Скорей бы, скорей бы кончалась война, так хочется покоя и счастья. Не дождусь того дня, когда моего дорогого мужа я буду видеть каждый день, всегда. И дочка наша, наконец, будет иметь счастье видеть ласку отца. (…)

Остаюсь твоя горячо любящая тебя жена Тамара.

Пиши чаще, это сейчас для меня самая большая радость. Твоя Тамара».

Вот они в 1941-м году перед самой войной, еще в родном ВЭИ, – все вместе: в верхнем ряду слева – Димитрий, справа – тот самый Ванчиков. Пекель внизу справа. Жалко человека: меньше месяца не дожил до Победы в мирном уже городе…

А вот еще замечательное письмо, где совместилось самое простое, человеческое – с уже истинно гражданским, вновь чисто русским, очевидно не советским:

«…Ты не могла мне доставить большей радости,