Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

Мама моя давно больна, у нее было воспаление седалищного нерва, но она, конечно, все время ходит, но нагнуться не может, хотя даже ходит с Олечкой гулять и делает всю легкую работу по дому.

Живем ничего, цены на рынке по сравнению с прошлым годом значительно ниже. Олечке в питании не отказываю, она кушает хорошо, и аппетит у нее хороший. Хорошая девочка, только большая баловница. Это она, наверно, в Муру, говорят, она такая же была.

Посылаю тебе в этом письме воротничок, не знаю, годится ли.

Будь счастлив и здоров, пиши мне. Горячо тебя целую и обнимаю.

Любящая тебя твоя жена Тамара».

Разделившая с дочерью лихо военного времени от начала до конца, Капитолина Алексеевна Коршунова, урожд. Ястребова, – во время Первой Мировой – и через 25 лет после Второй…

О ней и ее семье – кратко. Моя прабабушка по матери с красивым именем – купеческая дочь из города Зарайска. Темные волосы и шальной взгляд были у нее генетическими, ибо родилась она от русской матери и отца-цыгана. У оседлого цыгана Алексея Ястребова (дочь отдал за Коршунова – все ж своя порода, наверное, думалось ему), коннозаводчика, и его жены Анны имелось шестеро дочерей, причудливо унаследовавших цветность от родителей: среди них были темные шатенки со светлыми глазами и пепельные блондинки с глазами цвета спелых маслин – моя прабабушка оказалась среди светлоглазых. Алексею уже пожилым человеком «посчастливилось» дожить до революции, которая, одну половину его лошадей перестреляв у него на глазах (а он каждого жеребенка лично нянчил), а другую отправив в войско Буденного, самого «купчину-эксплуататора» сочла своим долгом медленно замучить до смерти. Его арестовали без всякой вины, просто как представителя обширного класса побежденных – и, больного и старого, продержали в холодном сыром тюремном подвале несколько месяцев. Жена его, Анна, сумела, отдав последние припрятанные ценности, выкупить мужа у тюремщиков (вроде бы, полную наволочку драгоценностей большевикам снесла, но это, может, легенда). Горемыку выпустили умирать домой, что он вскоре и сделал: по выходе из тюрьмы каждая его нога, как рассказывала бабушка Тамара, маленькой девочкой этому ужаснувшаяся, была от отеков толще туловища…

Жена Алексея и мать Капитолины, Анна, как я считаю, на небесах предстоит Господу молитвенницей за весь наш род. Женщина небедная, имевшая возможность позволить себе самые разные увеселительные путешествия, она предпочла совершить всего два – пешком. В Святую Землю со странниками. Что собой представляло в те медленные годы такое путешествие, я даже представить не берусь. Анна своими ногами прошла путь от Зарайска до Иерусалима – туда и обратно, да еще ей показалось мало, и она этот путь время спустя повторила. Больше я ничего о ней не знаю, но и того знания, что у меня есть, по-моему, более чем достаточно.

Старшая сестра Димитрия, Мария, по-домашнему – Мура, в те дни тоже отправляет брату письмо:

«9 апреля 1945 г.

Москва

Дорогой Димочка!

Не писала тебе очень давно и до сих пор даже не поздравила с наградой. Разреши мне с этого начать и от всей души поздравить с орденом. Пусть он будет у тебя не последний. Знай также, что мы – мама, Рома и я – гордимся тобой и за тебя радуемся.

Я не писала тебе потому, что все время чувствовала себя неважно, было нечто вроде гриппа. Сегодня первый день, что я пришла в нормальное состояние. Хотела было даже зайти к твоим, но задержалась на работе.

Олечку и Тамару видим нечасто. 18-го марта мы устроили блины, и я специально приглашала Тамару несколько раз. Ждали, ждали – даже Ромочка приехал из Можайска, а они так и не пришли. На другой день я зашла и узнала, что Олечка была нездорова, а Тамара одна (??!!) (так – вопросительные и восклицательные знаки в скобках – в письме – Н.В.) не решилась идти. Право же, к ней не так плохо у нас относятся! Но это между прочим. Замечу только, что со старшими приходится считаться и уважать их. (В скобках вспомним короткий «православный» анекдот: «Смирилась я, грешница окаянная… Ничего на это не ответила… Бог с ней… Только говорр-рю: "…!!! …!!!"» – Н.В.) Я, например, не считаю за унижение ходить к старшей сестре Ивана Яковлевича, не считаясь с ней визитами, – ведь она старше меня на 20 лет.

Ромочка уехал от нас в пятницу, и во вторник мы ждем его опять. Он принимает кварцевые ванны и на сеансы приезжает сюда. Он просит тебя прислать радиоприемник. В Москве возвращают радиоприемники. Многие получили. Теперь очередь за нами.

Можайский лед прошел (наверное, это аналог нашего петербургского «несущего холод» ладожского льда на Неве, после которого обязано наступить тепло, – Н.В.). Правда, в квартире заметно теплеет от солнца и керосинки, и не чувствуется так холод, как зимой. Придется, наверно, делать ремонт окон и печей.

В нашей квартире (коммунальной – Н.В.) опять не стало одного человека. Скончалась Анна Алексеевна. Совершенно неожиданно. И, хотя прошло уже две недели, нет-нет – да кажется, что вот она войдет или заговорит громко в коридоре. Война досталась ей тяжело: потеря двоих сыновей и мужа, да и тяжелая работа сказалась. Я теперь стараюсь уж не загружать маму особенно и не позволяю далеко ходить. Ее жизнь тоже была нелегка…

Ну, будь здоров, целую тебя крепко.

Мура».

(О жизни Марии (1909-1981) знаю лишь, что в браке с Иваном Яковлевичем Карповым (1905-1961) она была счастлива, а то, что он действительно оказался прекрасным человеком, подтверждает моя мама, хорошо его запомнившая; что их единственная дочь Татьяна и теперь здравствует в Москве, а смерть дедушкину сестру Муру постигла той разновидности, которой подспудно больше всего боишься для близких, когда мобильный «недоступен», а все сроки возвращения домой кого-то из своих давно прошли. Впрочем, тогда, в начале восьмидесятых, сотовых еще не существовало. Мне, школьнице, случилось на каникулах гостить в Москве, когда я проснулась ночью от телефонного звонка и услышала, как взрослые обсуждают в коридоре что-то страшное, в голове не укладывающееся. Оказалось – Мура ушла из дома и не вернулась, а была она не дряхлой старушкой в маразме, а крепкой семидесятидвухлетней женщиной… Ее искали