Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

месяц на даче, нужно с Олей выехать из Москвы и побыть на воздухе. Завтра относительно дачи все должно выясниться и, если выйдет это дело, то в среду мы уже уедем. Из нашего отдела я и Варга первыми вышли в отпуск.

Ты пишешь, что не получаешь от меня писем, – но я пишу, хотя и не так часто. Но ведь я знаю, что мои письма так однообразны и скучны, в моей жизни все без перемен. Я здорова, дочка тоже. Веду тот же скромный образ жизни и почти нигде не бываю. Развлечений не ищу, так как в них не нуждаюсь, да и трудно их найти в Москве и одной. За тебя же радуюсь всем сердцем, что ты так хорошо, так весело проводишь свои досуги. Представляю себе ваши пикники на лоне прекрасной природы, среди фруктовых деревьев… Да, наша простая и скромная жизнь покажется тебе слишком будничной.

Мне же надоело все до крайности. Хочется скорей уехать из Москвы, ходить в лес, купаться. Сейчас стоят ясные солнечные дни и тихие теплые вечера.

Дорогой мой, увижусь ли я с тобой скоро? Что-то я уже не чувствую, что скоро увижу тебя. Но пусть будет, как угодно Богу.

Тебя же люблю горячо и нежно, как любила всегда. Ты моя единственная любовь, и без тебя мне тяжело и тоскливо.

До свиданья, любимый. Будь здоров и счастлив. Бог хранит тебя! Горячо целую и обнимаю, прижимаю к сердцу, которое так истомилось по тебе, которое носит в себе только твой, столь дорогой мне образ.

До свидания, мой дорогой супруг. (…)

Твоя бесконечно любящая тебя жена Тамара».

«16 июля 1945 г.

Понедельник

Милуша-Руша, моя кроткая женушка!

Вчера, вернувшись с очередного нашего «воскресника», получил 2 твоих письма.

Во-первых, я очень рад, что письма все-таки идут, в чем я уже начал было сомневаться, ввиду разговоров о ликвидации нашей почты, во-вторых, доволен, что ты получила мою апрельскую сахарную посылку, о которой я был склонен думать, что она пропала. Теперь в пути опять три посылки: майская, июньская и июльская. В июле пошлю еще одну, продуктовую.

Мой милый друг, я не ошибся: мое письмо от 22 июня тебя огорчило, чего я вовсе не хотел. Твое ответное письмо такое сдержанное, что дало мне почувствовать справедливость моей догадки. Кроме того, в нем ты обращаешься всецело мыслью к дочке – единственному твоему утешению в таких случаях. О, я хорошо знаю свою милушу-Рушу! Ну, хорошо, моя женушка, целую тебя по этому поводу (…).

Ты мне сообщила интересную новость в последнем письме: Мария едет к мужу в Румынию! Это очень интересно: стало быть, она будет либо в Трансильвании, либо в Констанции. Понимаю ее радость. Хотелось бы, чтобы ее личная жизнь наладилась: пора уж ей оторваться от ветки родимой, давно пора! От души желаю ей счастья. Узнал это впервые от тебя. Больше никто мне не пишет. Не знаю, почему: всем я ответил, но, может быть, мои письма не дошли…

Очень заинтересовался я твоим сообщением, что наша богадельня строит дом на Кузнецком Мосту. Мое право на площадь бесспорно в случае моей демобилизации, хотя бы только потому, что перед войной я должен был получить ее в первую очередь, прождав 7 лет. Этот вариант я теперь буду иметь в виду. Хоть богадельня меня и не прельщает, но ради этого поступлюсь своим отвращением к ней, если уйду «в гражданку». Ты очень и очень права, говоря, что все постепенно образуется и что не надо понапрасну ломать голову над устройством своего будущего, над которым довлеет столько обстоятельств, от нас не зависящих. У меня очень много шансов остаться в кадрах, так как говорят, что те, кто был призван до 22 июня 41 г., считаются кадровыми. Ты права, полагая, что мне нравится эта перспектива, нравится быть военным. Правда, есть и отрицательные стороны в этом, но все-таки нравится. И я решил, что если подвернется подходящая должность, то я соглашусь. Все это решится в течение месяца, максимум, полутора, т.е. в августе. Но в этом месяце я уже буду в России, в Одессе, выеду туда в конце июля или начале августа. Итак, там посмотрим и пока не будем загадывать: судьба должна будет решиться на этом побережье Черного моря.

Ты спрашиваешь, почему я не взял подкову? Но ведь не я ее первый заметил. Наша подкова находится у тебя, зачем нам другая?

Руша, отпуск свой возьми не раньше, чем во второй половине августа. Это хорошее время, так что подожди еще немного.

Итак, моя дочурка требует выполнения обещания, руководствуясь железной логикой: война закончилась – папа должен приехать. У нее есть все необходимое, она весела, довольна и счастлива, но, все же, папа ей необходим, так сказать, для комплекта: ведь у всех детей есть мама и папа. Ну, ничего, дождется и она своего. Поцелуй ее за меня.

Мои усы, Руша, при мне, не сбривал их и не собираюсь этого делать. Еще в Ясапати (Венгрия) их отпустил, и теперь они уже пользуются всеобщим признанием. А раньше одни ужасались, другие хвалили. Но главное в том, что мне самому так нравится.

Вот пока и все, моя Рушенька. Письмо, хотя и большое, но какое-то сумбурное – видно, жара последних дней на меня действует. Но главное, кажется, написал.

Теперь же целую тебя крепко (…) и остаюсь твой любящий муж Димитрий».

«31 июля 1945 г.

Милая моя Руша!

Очень давно от тебя нет писем. Не понимаю, чем это можно объяснить. Почта сюда приходит исправно и уже отсутствующего Рябчинского засыпают письмами, которые я собираю, чтобы отправить ему. Надеюсь, что ты и Оля здоровы, что все у вас благополучно. И не только твоих писем нет, но и вообще никаких, так что я в полном неведении о том, что происходит у мамы. Здоровы ли там все, уехала ли Мура, что Роман?

В позапрошлое воскресенье проводил я Рябчинского, а в это – Голованова и остался здесь править. Но, несмотря на эти дополнительные обязанности, дел по-прежнему немного. Могу теперь с достоверностью сказать, что раньше 15 августа я отсюда не выеду, но и не позже, так что в России я буду в конце августа. Пожалуй, тебе не стоит откладывать свой отпуск, чтобы не пропустить хорошее время года, которое ты с дочкой сможешь использовать. Но ты не огорчайся этим: я, все же, считаю, что к лучшему, что я