Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

«6 мая 1946 г.,

Понедельник

Женушка моя дорогая, ненаглядная!

Не живу, а существую изо дня в день в ожидании приказа о моем увольнении. Не по сердцу даже южная весна, потому что знаю и чувствую по себе, как ты переживаешь каждый день моей задержки. Прошли первомайские дни. Первоначально я хотел было послать тебе поздравительную открытку, но потом раздумал: ведь не этой телеграммы ждешь ты от меня, она бы тебя не обрадовала, а, скорее, расстроила бы. Между тем, если посмотреть объективно на вещи, то нельзя не согласиться с тем, что, поскольку до 20 апреля приказ об увольнении не был подписан из-за исправлений в нем, касающихся какого-то офицера, то уже до самых праздников он подписан быть не мог. Приказ подписывается пятью лицами (…). С 22 апреля начались штабные учения, которые продолжались неделю, затем началась подготовка к первомайскому параду и торжествам. Ясно, что все текущие дела на этот период были отложены. О подписании я справляюсь в отделе кадров ежедневно. Моему нетерпению улыбаются, хотя и вполне понимают его. Говорят, что все в порядке и что нужно ждать до после-праздников.

В параде участвовал, между прочим, и я: дежурил на площади с тракторами для того, чтобы немедленно отбуксировать аварийные машины (таких, правда, не оказалось). Это участие было, так сказать, пассивным, но с моей позиции была, как на ладони, видна вся церемония парада. Это меня вознаградило за все хлопоты и треволнения по организации этого дежурства. В этот день, 1 мая, встать пришлось в половине пятого утра, с тем, чтобы привести себя в порядок и уже в 6 утра быть на Куликовом поле (площадь), на котором происходил парад. Парад закончился в 12 часов, после чего, вернувшись домой, я повалился, как сноп, и спал до вечера. По графику 8 мая мне предстоит заступать на дежурство по Управлению, т.е. дежурить как раз в день Победы, как ровно год тому назад. Надеюсь, что подписание приказа избавит меня от этой участи.

Нежный и любимый мой друг! Страдаю душой за тебя: боюсь, что в эти дни на твою долю выпадает испытаний нравственных больше, чем за всю нашу разлуку в прошлом. Я понимаю, что эти последние дни ожидания являются также и последними каплями, которые могут переполнить чашу терпения… Верю, все же, в твою любовь и хочу, чтобы и ты по-прежнему верила в мою любовь и преданность тебе навсегда. Болтуны из ВЭИ сделали так, что мы оказались в разлуке еще дополнительно несколько месяцев. Я упрекаю себя в доверчивости, но это так.

Моя милуша, мы совсем скоро будем вместе и уже навсегда, и я все сделаю для твоего счастья. Целую много раз твои ясные глазки. Целую мою дорогую доченьку. Будьте здоровы и веселы, мои дорогие.

Горячо любящий тебя твой навсегда муж Димитрий».

«13 мая 1946 г.

Москва

Димушенька мой родной!

Получила, любимый, письмо твое.

Я так и предполагала, что до праздников приказ не подпишут в связи с предпраздничной подготовкой. Телеграммы поздравительной я действительно не ждала от тебя, я знала, что ты чувствуешь – нет праздника мне без тебя, не было праздников все пять лет.

Милый! Я чувствую, как велико твое стремление ко мне, вижу и чувствую твою любовь, я верю и верила в нее всегда, лишь иногда, в отчаянные минуты, в сердце закрадывалась тревога, что вдали от меня, оторванный так надолго, ты мог отвыкнуть и разлюбить, и в такие минуты (лучше бы их не было) я даже писала тебе и огорчала того, кого люблю. Но ты прощаешь, и даже упрека нет! Мой любимый, всегда я верила тебе, верила в твою любовь.

Нежный друг мой, ты страдаешь душой за меня, это передается тебе моя тоска. Когда же придет тот день, который соединит нас навсегда? Ты пишешь, что сделаешь все для моего счастья. Но тебе и делать-то ничего не надо: вместе с тобой вернется и мое счастье.

Оля была опять больна, у нее было воспаление легких. Болела она с 15 апреля до майских праздников, приходили бабушка Оля, Мура и Роман. Сейчас она уже совсем поправилась. 3-го мая ей опять сделали просвечивание, затемнения уже не оказалось, а оказалось, как говорит врач, худшее, а именно: увеличение корней бронхопульмональных желез у обоих легких. Результат почти трехлетнего обитания в сырых и холодных помещениях в эвакуации, а также недостаточного питания. В дни болезни мы питали ее очень хорошо, масло ей клали, куда только можно, покупала по 200 гр курицы в коммерческом и яиц. Приносили также бабушка, Мура и Роман, а также мои тетушки, и денег на все ушло у меня очень много. Ты приедешь, снимем комнатку на даче. Ей необходим сосновый лес, хороший воздух – это больше, чем питание. Я еще не ушла с работы, и это хорошо, все-таки мне трудно было бы без тебя на иждивенческой карточке. Как ты приедешь – я сразу возьму отпуск, зачем сразу уходить? Пойду с тобой на месяц в отпуск, а потом и уволюсь, месяц буду пользоваться рабочей карточкой.

Была вчера на Софийской, живут они хорошо, чему я рада. У Муры муж очень хороший – такой радушный, простой. Она поправилась и, по-видимому, очень счастлива. Они с Иваном Яковлевичем сделали ремонт в маленькой комнате, где теперь и живут. Ольга Павловна выглядит хорошо, душа у нее теперь спокойна за всех. Роман собирается опять в командировку куда-то.

Был у меня Целль, тебя встречать я поеду с ним, я ему позвоню, и он заедет за мной на машине.

Пока все, мой любимый. Приезжай скорей, вся истомилась в разлуке и жду тебя с нетерпением. Люблю тебя так же горячо и преданно, как любят только раз в жизни, навсегда. Дочурка ждет тебя и целует. Ведь она тебя так любит!

До свидания, жду тебя, ненаглядный мой супруг, мой Димитрий.

Любящая тебя твоя жена Тамара».

Словно в насмешку, когда на приказе уже есть четыре подписи из пяти требующихся, инженера-майора Димитрия Павлова отправляют в командировку в Котовск! Самое последнее письмо от 12 мая 1946 года, в воскресенье, дышит едкой иронией:

«Одесса

12 мая 1946 г.

Воскресенье

Моя родная!

Получил сегодня твою телеграмму. Как видишь, я не молчу и использую все возможности, чтобы поставить тебя в известность о своих