Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

в лицо и давно не боялись… Москва для меня – это очень солнечный город, потому что, повзрослевшую, лет десяти-двенадцати, меня отправляли «к бабушке с дедушкой» либо летом, на месяц, либо на весенних, мартовски ярких каникулах.

Может быть, на этой фотографии дедушка с бабушкой читают именно мое письмо – своей внучки-сорванца?

Воспитавшие мою маму в почти пуританской строгости, значительно смягчившие ее по отношению к своему младшему ребенку, ко мне они никаких воспитательных мер применять почти не пытались – зато избежали экстремальных проявлений моего неуправляемого нрава. Жилось мне в Москве спокойно и мирно, у меня имелась своя комната с высоким потолком, балконом, где одуряюще пахли бабушкины белые цветы табака, дверью, матовое стекло которой напоминало по вечерам лунный камень, и книжным шкафом, полностью занятым знаменитой «БэВэЭлкой», то есть, полной Библиотекой Всемирной Литературы, на которой я благополучно воспитывала сама себя, точно так же, как делал это в свое время мой папа (единственный на всю жизнь муж «девочки Олечки»)…

Я застала бабушку и дедушку уже пенсионерами – интеллигентной пожилой парой, людьми, прожившими вместе долгую, трудную и наполненную жизнь, но не ставшими посторонними под одной крышей, а сросшимися, наподобие двух старых деревьев.

Строгость бытия проявлялась во всем: явление женщины в халате за завтраком (даже если этой женщиной была десятилетняя я) считалось верхом неприличия, оскорблением тонких эстетических чувств окружающих. Любые парфюмерные средства объявлены были дурным тоном, и мне ненавязчиво указывалось, что от девушки должно пахнуть чистотой и свежестью, а аромат духов может ассоциироваться только с девицей легкого поведения. Стриженые, крашеные волосы, макияж – это презиралось спокойно, без всякой демонстрации. Вся косметика, употреблявшаяся бабушкой Тамарой, состояла из светло-розовой помады и бархатной тряпочки, на которой растиралась та же помада – и слегка наносилась на щеки, когда они были особенно бледны. Бижутерии для нее не существовало, а украшения из драгоценных металлов и натуральных камней в ее доме имела право надевать только замужняя дама – но даже мне, вышедшей замуж и приехавшей показать бабушке правнука, строго указывалось на недопустимость более одного кольца на руке…

Она была человеком с принципами, моя бабушка. Когда за мной и грудным сыном приехал мой муж из Ленинграда, и я беспечно крикнула ему из ванной: «Принеси полотенце, оно на диване валяется!» – то по выходе была наказана двухчасовым бойкотом со стороны матриарха рода. Видя ее строгий профиль с поджатыми губами и не зная, чем заслужила немилость, я кружила вокруг и так, и эдак, пока не добилась кроткого упрека: «Какой стыд». Выяснилось, что предстать перед мужем обнаженной – значит продемонстрировать распущенность и склонность к разврату. При попытке напомнить, что у нас с мужем есть десятимесячный ребенок и, стало быть, несколько поздно заботиться о моей стыдливости, последовал непреклонный ответ: «Это не имеет никакого значения. Муж и жена никогда не должны утрачивать чистоту отношений». Можно сколько угодно не понимать такого патриархального, едва ли не святоотеческого образа мыслей, но невозможно не уважать людей, его сохранивших.

Эти воспоминания касаются времени моей молодости, когда бабушка не могла утерпеть и периодически проявляла свое негативное отношение к чему-нибудь уж слишком, по ее мнению, вопиющему в поведении «девицы» или «молодой дамы», а в своем детстве я помню только одно ее активное вмешательство в мою жизнь – забавно аукнувшееся, правда, десятилетие спустя. Однажды бабушка вдруг заметила мое патологическое увлечение Всемирной Литературой – и подошла поинтересоваться, чем так занята внучка, перешедшая в пятый класс. Заглянула в книгу – и ахнула: едва ли ею самой прочитанный (судя по моему представлению, бабушка должна была, прочитав две-три новеллы, с возмущением отложить книгу и больше никогда к ней не прикасаться), но, наверняка, не раз прослышанный «Декамерон»! Она вспыхнула: «Этого тебе читать нельзя… Направление не то… – и, желая смягчить впечатление: – Сейчас я найду тебе интересную книгу – сама ею в детстве зачитывалась!». «Декамерон» был немедленно отобран, упрятан в родную суперобложку и водворен на место, а взамен она сразу же выдала мне «Витязя в тигровой шкуре».

Ах, Руставели, Руставели! «Что отдал, то твое!» – как же я, одиннадцати лет, запросто отдала тебя, даже не читая! Ни на минуту не задумавшись, я мгновенно поменяла местами суперобложки: «Витязя», одетого в новую шкуру, затолкала обратно в шкаф, а его, тигровую, благополучно напялила на «Декамерон» и сразу же углубилась в любимое чтение.

Бабушка наблюдала за мной с умилением: вот какой удачный педагогический подход она сразу нашла к девочке – а еще говорили, трудновоспитуемая! Своим прямым, честным и бесхитростным сердцем она не могла почуять бездны коварства в пухленькой беленькой отроковице, и даже в голову ей не пришло проверить – а та ли книга, любовно ею подобранная, которую она выдавала, почти священнодействуя, ночует на подушке у спутанной головки внучки!

Мое коварство было отмщено спустя лет десять, когда я уже училась в Университете. Дело в том, что «Витязя в тигровой шкуре» я в жизни так и не осилила – никогда, до сего дня. И прочитаю, вероятно, только если он окажется единственной книгой в какой-нибудь одиночной камере или на необитаемом острове. Не раньше. И тогда, возможно, влюблюсь насмерть. Но на экзамене по литературе народов СССР из билета улыбнулся мне именно он, Руставели, – и пришлось просить переменить билет…

Под Иерусалимом, в монастыре Святого Креста, я встретилась с ним еще раз. Он стоял маленький-маленький, росточком едва ли до колена огромным апостолам Петру и Павлу, – на церковной фреске собственноручной работы его же, великого сына Грузии, с которым так и не смогла познакомить меня бабушка Тамара.

Последний раз я видела бабушку живой за четыре года до ее смерти, в 1993 году, приехав в Москву регистрировать издательство. Тогда она, уже десять лет как овдовевшая, почти силком потащила меня в Донской монастырь, где проводила рядом с храмом и могилой мужа большую часть времени. Там незадолго до этого открыли мощи святителя Тихона (Патриарха) и выставили их для поклонения – не в главном соборе, а где-то в боковой часовенке. Я была в джинсах и кожаной куртке, не привезя с собой юбку, чтоб идти в церковь и, кроме того, у меня просто раскалывалась в то утро от боли голова. Не знаю, как бабушка меня убедила поехать, но помню, что чугунной, пульсирующей на все лады головой приложилась к мощам – и отвлеклась на служительницу, которая, глянув на меня осуждающе, сразу кинулась