Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

Последнее воинское звание, которое мне было присвоено – инженер-майор.

Во Всесоюзную Коммунистическую партию (б) я вступил, также находясь в Красной Армии, был принят действительным членом ВКП(б) первичной партийной организацией Управления Командующего Артиллерией 2 УФ 19 июня 1945 года. Моей партийной нагрузкой была работа в качестве внештатного лектора Политуправления Одесского Военного Округа. Кроме того, посещал Вечерний Университет марксизма-ленинизма и прослушал половину его курса, рассчитанного на 1 год.

Из Красной Армии уволился по собственному желанию, желая работать в Народном хозяйстве по своей специальности инженера электромашиностроения.

Уволен из Красной Армии на основании Приказа по Войскам Одесского Военного округа № 0713 от 13 мая 1946 г., фактически освобожден от занимаемой должности с 3 июня 1946 г., согласно приказу по Штабу Одесского Военного Округа.

В настоящее время я являюсь демобилизованным и проживаю с женой и дочерью у родителей жены – Коршуновых. Жена – Тамара Сергеевна Павлова – работает в конструкторском отделе ЦКБ ВЭИ.

Брат – инженер-холодильщик, по демобилизации из Красной Армии, работает в Москве во Всесоюзной проектно-монтажной Конторе Холодильных Установок старшим инженером-проектировщиком.

Сестра – инженер-химик, работает в Москве во Всесоюзном Институте Автоматериалов.

Мать – домашняя хозяйка, находится на иждивении брата и проживает вместе с ним и сестрой в Москве (Софийская наб., д. 20, кв. 3).

Павлов Д.В.

16 июня 1946 г.».

Война закончилась. Аллилуйа.

Никаких военных трофеев инженер-майор Павлов в Россию не привез. В то время как доблестные красные командиры вагонами вывозили из Германии приглянувшееся барахло всех мастей, а их жены щеголяли по театрам в иноземных кружевных пеньюарах, считая их вечерними платьями, дедушка вернулся в офицерской форме и при чемодане, причем, первую еще несколько лет донашивал, потому что чувствовал себя в ней мужчиной, прошедшим войну, – а костюм надевал только в торжественных случаях. Когда через 30 лет я, маленькая, просила его рассказать «про войну», желая «киношных» подробностей, то добиться никаких красочных рассказов не сумела: «Что про нее рассказывать», – всякий раз сухо отвечал он.

И, пережив бесконечный страх потери семьи и воссоединившись с ней на высоте напряжения всех душевных сил, Димитрий чуть не потерял ее навсегда спустя лишь месяц, при самых ужасающих обстоятельствах.

Все, что супруги задумали на то долгожданное лето, они ухитрились выполнить: глава семьи, за непоявлением других возможностей, вернулся работать в нежеланную «богадельню»-ВЭИ, а измученная супруга его сумела оттуда же – уволиться, немедленно устремившись с пятилетней дочерью на свежий воздух, которого так жаждала, – в недалекий пригород, где наспех сняли половину дачки – собственно, щелястую веранду и хилую летнюю комнатку. Семья вновь разъединилась: Димитрий вынужденно остался в Москве на работе (а рабочая неделя была тогда шестидневной для всех!), приезжая на дачу теплыми субботними вечерами, а млечными утрами по понедельникам мчался на первую электричку в город – коротким путем сквозь густую березовую рощу, у которой и стояла, на некотором отшибе от поселка, их идиллическая «дача».

И вот однажды хозяева, жившие на другой половине домика, вдруг уехали в Москву по своим делам – посреди недели, оставив молодую дачницу с ребенком в одиночестве. Мир-то мир, а год был, все же, послевоенный, 1946-й, когда обстановка в городах и особенно на окраинах оставалась еще остро криминальной. Разношерстные банды (вспомним «Место встречи…» – как же иначе) промышляли по всей Москве и окрестностям, жертвой мог стать кто угодно. Лишиться жизни можно было за любую чепуху: помните, что Фокс забрал из квартиры убитой им женщины? Несколько платьев и жалкий серебряный браслетик – а ведь это был матерый вор, считавшийся «крупным»… Что же говорить о мелких уголовниках? Те резали людей за кастрюльку с картошкой и бутылку сивухи, а потом брали из помещения все подчистую, вплоть до сломанных гребешков: каждая мелочь в те голодные годы стоила хоть каких – да денег… А тут такой подарок: пустая дача с офицерской женой, наверняка, обладательницей дорогих заграничных шмоток и помад – да и сама «офицерша» еще молода и аппетитна, плюс дочка-очаровашка, которую можно с выгодой разыграть в карты…

Только в сумерках, закончив тысячу дел, накормив и уложив ребенка, бабушка догадалась, что дача окружена: сверкали волчьими глазами среди кустов красные огоньки папирос, слышался гнусный говорок и хохот, от рам отскакивали первые запущенные для острастки мелкие камушки. Запереться в комнате было невозможно: обычная дощатая дверь на крючке не служила никакой защитой, да и простое окно на первом этаже обеспечивало бандитам свободный доступ внутрь… Ближайшие дачи находились достаточно далеко – не докричаться, да и вряд ли Тамаре позволили бы позвать на помощь. Налетчики ждали последнего ночного поезда, с которого дачники всегда шли через рощу, после чего все стихало уже до исхода ночи. В темноте, сидя у детской кроватки, где безмятежно сопела ее румяная от солнца и воздуха дочка, молодая мать мучительно прислушивалась: она тоже считала минуты до того, как издалека послышится нарастающий шум, потом ненадолго стихнет у близкой платформы – и вновь наберет силу, чтобы вскоре растаять до утра. Сорок пять лет спустя после той ночи бабушка рассказывала мне, что была почти спокойна, приняв бесповоротное решение: с веранды она взяла самый длинный и острый нож, которым убила бы сначала дочь, а потом себя в ту минуту, как нелюди полезли бы в окно или оказались на веранде. И – да: стояла в сердце горечь пополам с недоумением: зачем пережили обе они бомбежки, разлуку и голод, чтобы теперь, когда муж вернулся с войны и наладилась мирная жизнь, погибнуть так нелепо и страшно?

А Димитрий в тот вечер, как и обычно на рабочей неделе, на дачу не собирался: хотелось вытянуться на кровати после утомительного трудового дня, почитать не спеша английский роман в тишине «отдельной комнаты», а на самом деле просто за шкафом, отделяющим их половину от половины тещи и тестя, набросать, быть может, карандашом на бумаге идею свежего изобретения… Он никогда так и не смог понять, почему вдруг, не ужиная и никому ничего не объясняя, выскочил из дома в темноте и поспешил на вокзал, изо всех сил стремясь успеть именно на ту последнюю электричку. Дедушка еще носил тогда военную форму – без погон, конечно. Накрапывал дождь, поэтому на нее он накинул офицерскую плащ-палатку. Через рощу тоже мчался бегом – и увидел, как рядом с едва освещенной дачей мелькают темные фигуры, слышатся похабные голоса… Луч фонарика прошелся по нему – раз, другой…