На простор - Степан Хусейнович Александрович

На исходе третьей недели занятий Гордзялковский задал Кастусю нелегкую задачку:

— Константин Михайлович, хочу с вами посоветовать­ся по одному щекотливому вопросу. Здешний батюшка спрашивал у меня, почему в нашей школе нет закона божь­его. Что ему сказать?

— Я и сам не знаю. Все зависит от того, что это за поп. Можно сказать, якобы нет закона божьего по той простой причине, что поздно начались занятия. А коли так сказать нельзя и заведомо известно, что он не захочет ездить к нам, то пригласить самого. Сам я морочить детям головы не намерен...

На этом разговор и закончился. Что сказал Гордзялковский попу из Плоского, Кастусь не знал. Доходили слухи, что батюшка всячески высмеивает учителя-мужика и его мужицкую школу, где занятия ведутся по «простому». Сам Кастусь полагал, что тут задеты личные интересы попа: среди его учеников было четверо перебежчикои из Плосковского народного училища, где работала учительницей поповна...

После редакционной неустроенности, после постных виленских обедов и ужинов всухомятку для Кастуся в Поповке наступили праздничные дни. Однако роскошествовать здесь в двух хороших комнатах и на хороших харчах ему долго не довелось. В Поповке он не так и часто встречал представителей власти, но тем не менее догадывался, что находится в поле зрения недреманного жандармского ока. Зимою всего единственный раз наведался в школу урядник, да и то спрашивал якобы самого Гордзялковского. Но едва только повеяло весной, пропели первые жаворонки, как Кас­тусь лишился покоя: почти каждую неделю его таскали в Минское губернское жандармское управление на допросы. Кучер вместо того, чтобы везти учителя в школу, вез его на станцию в Славное.

Все, похоже, шло к тому, что вот-вот вызовут в суд. 18 апреля 1908 года из Виленской судебной палаты пришел запрос: на какой адрес слать ему копию обвинительного акта. Кастусь ответил, чтобы высылали на Миколаевщину, и стал собираться домой.

— Ваша Поповка — славное местечко,— сказал он Гордзялковскому,— да вот видите, как тут все оборачивается.

Надо было ехать искать хорошего адвоката.

Мать

На сердце у матери было неспокойно. Истопив печь, она вышла в огород и стала выбирать свеклу. Но дело не ладилось, все валилось из рук. Не отпускали тревожные мысли: «Это же сегодня суд... Как там Кастусь? Отпустят его или нет?»

Решила сходить к Варейчихе: может, карты скажут, что ждет сына. Она распрямила спину и пошла в хату помыть руки.

Старая корчма показалась на этот раз особенно боль­шой и неуютной. «Сарай, как есть сарай». Это ощущение усиливалось еще и тем, что дома никого не было: дядька Антось с Владиком косили отаву, Юзя с Леной пошли жать ботву на картофельной делянке в Пожарнице (так всегда делалось перед копкой), Юзик пас коров, а младшие играли где-то на соседнем дворе.

Мать посмотрела на пустые стены, и взгляд ее задержал­ся на Кастусевых книгах, сиротливо лежавших высоко на полочке. До боли сжало сердце. Она вытерла рукавом слезу и прошла в светелку, где на комоде стояла новая фотография сына. Снимок был сделан нынешним летом по возвращении из Поповки.

Кастусь спокойно и сосредоточенно смотрел на мать. В глазах были задумчивость и немой вопрос о чем-то важ­ном, красивые черные усики, закрученные вверх, как-то по-особому подчеркивали серьезное выражение лица. Ган­на, глядя на высокий, с наметившимися залысинами лоб сына, подумала: «В наших, в Лёсиков пошел, будет, как мой тата, лысым...»

— Как ты там, сынку? — вслух произнесла мать.

Она долго разговаривала с сыном, вдоволь поплакала, припомнила, что ей приснилось минувшей ночью. Будто бы явился с обхода покойный Михал, повесил ружье в угол и говорит: «Ты слыхала, мать, что затеял наш Костик? Просит слать сватов к Алесе Воробьевой. А венчаться хочет не в здешней церкви, а в Свержене». И тогда она, Ганна, буд­то ответила: «Не знаю, как ты, батька, думаешь, а я не против. Алеся — славная девушка, работящая...» — «А, ни­чего ты не понимаешь,— говорит Михал,— хлопцу, как и помирать, нечего спешить жениться... Это все Варейчиха, будь она неладна, наворожила, это ее работа...»

— Уж не хотят ли тебя, милый, обвенчать с казенным домом? — снова вслух спросила мать.— Ох, чует мое сердце неладное...

И у матери тут же пропала охота идти гадать на картах к Варейчихе. Зачем выставлять напоказ ей, проклятой ведьме, свои горе и беспокойство? Зачем?

И назавтра день прошел в тревоге. Ганна несколько раз заходила к Салвесю Мицкевичу — его сына, Владика, судили вместе с Кастусем. Но и Салвесь ничего не знал, только и сказал:

— Не вернутся наши хлопцы сегодня вечерним поез­дом — значит, всё, припаяли им те живодеры по какой-нибудь пятерке. Да ты, Ганна, не падай духом! Они хлопцы молодые, ученые, не пропадут, найдут выход...

В тот вечер мать долго не спала: ждала Костика. Ее ухо чутко ловило любые звуки: не послышатся ли под окном шаги сына, не проскрипит ли калитка, не постучит ли дробненько в окно. Но нет, кто-то там проходил, под дыханием ветра скрипела калитка, где-то на кухне назойливо позванивало стекло, а Кастуся все не было. Уснула поздно, спала беспокойно и проснулась еще затемно. Сразу же платок на плечи и — к Салвесю. Вышла на улицу и остановилась: деревня еще спала, лишь у кого-то на Свиной улице из трубы вился дымок.

Вернулась в хату и стала растапливать печь...

Уже садились завтракать, когда порог переступил сан Салвесь.

— А мой же ты соседушко, ну что, что там слышно? — с плачем кинулась к нему мать.— Говори, не томи! Говори уж как есть...

— Не надо слез, слезы тут не помогут...— спокойно ответил Салвесь.— Вкатили нашим хлопцам по трояку — вот и все. Этого надо было ожидать...

Мать хотела было зарыдать в голос, но сердце у нее вдруг окаменело, сказала только:

— Салвеська, да есть ли правда на свете? Где она? Когда она придет на землю? Скажи мне, Салвеська. а бог-то на небе есть? Видит он наши муки и слезы?..

Спустя несколько дней весть, принесенную Салвесем, подтвердило коротенькое письмо от Кастуся. Новоиспе­ченный арестант, как называл себя автор письма, сообщал, что привыкает к тюремной житухе и взбрыкивает, как телок на веревке. И так далее в том же тоне. Видимо, Кас­тусь хотел дать понять, что настроение у него хорошее и тюремные решетки ему нипочем, чтобы этим успокоить мать, которая, известное дело, переживает за него.

Теперь все помыслы Ганны были о том,