На простор - Степан Хусейнович Александрович

а еще лучше — в Альбуть. Он уставился взглядом в серую стену, и перед ним явились лесничовка, старая сосна с аистиным гнез­дом — буслянкой, стоящие вразброс дубы, а дальше лес, огибающий подковой всю усадьбу. Родной, милый сердцу уголок! Сколько там родилось светлых надежд и порывов, сколько тихих дум передумано! Боже, как быстро летит время! Недавно, кажется, они переехали из Ластка в Альбуть. Он, мальчонка еще, катался там в лаптях по льду замершей речушки, ходил с дядькой Антосем на грибные боровины, кормил лосенка... Сколько прошло с тех пор? Пятнадцать лет! Как быстро! Так в вечных заботах и борьбе в горе и радости и жизнь пройдет...

— Кинстинтин Мицкевич! — прервал течение его мыслей громкий оклик из коридора.— Кинстинтин! — повторил, входя в камеру, надзиратель Пикулик.— К тебе пришли! Живо!

Кастусь сорвался с места, сгреб свои бумаги в карман и бросился вслед за Пикуликом.

В комнате, где он недавно встречался с Натальей Скоробогатой, стояло несколько надзирателей. А вон сидит, ссутулившись, какая-то женщина, лица не видать. Знакомый шерстяной платок в клетку!

— Мама! — радостно забилось сердце.

— Кастусек, дорогой ты мой! — обняла Ганна сына.— Как ты тут, голубок?

Нежные, памятные с детства слова матери до боли рас­трогали Кастуся, и он ничего не мог сказать из боязни, что заплачет.

— Ничего, сынку, не горюй,— произнесла мать,— вся­кое бывает в жизни...

Рассудительные материны слова как-то сразу успокоили Кастуся, и он сказал:

— Вы не обижайтесь, мама, что так вышло...

— А что тут обижаться? Бесчестья на тебе нет... Ты никого не ограбил, не убил — только правды искал. И кто тебя за это осудит, пусть того громом шибанет на ровной дороге...

— Как там дома? Как дядька Антось, Владик, дети?

— Владик со мною приехал... У ворот дожидается. Дядька Антось поклон шлет... А о нас не беспокойся. Бульба уродила хорошая, отаву с погодой скосили. За арен­ду, почитай, расплатились уже... Вот и тебе привезли, чер­вонец...

— Нет-нет, мама! — замотал головой Кастусь.— Денег я не возьму. Мне наши учителя недавно прислали.

— Ну, как знаешь. Только говори правду. У нас гроши будут. Вот телушку продадим, пару овец зарежем на про­дажу... Если все будет ладно, весной еще один взнос отдадим за землю в Смольне...

Ганна говорила о домашних делах, а Кастусь смотрел на мать, так просто, по-домашнему, со сложенными на груди руками сидящую здесь, в комнате для свиданий, и как-то легко и покойно делалось у него на душе. Ему даже почудилось, что встретились они не в тюрьме, что это он приехал домой на зимние каникулы и выспрашивает у матери девенские новости.

Когда вышло время, Ганна перекрестила сына и трижды поцеловала:

— Бывай, сынок! Держи голову гордо и смело. Если что — пиши, не таись... Мы поможем...

...Спустя несколько дней по возвращении Ганны из Минска пришло от Кастуся письмо.

— Читай, Владя, вслух,— попросила жена дядьки Петруся Альбина, случившаяся у них в хате.

Кастусь благодарил мать за то, что приехала навестить, писал о своем тюремном житье-бытье.

— «От встречи с мамой,— читал Владик,— я получил хорошую зарядку на все три года. Мне теперь ничто не страшно! Я не знал, что мама так умеет держаться — ни слезинки никто не увидел...»

— Неужто, моя любка, и вправду не заплакала?» удивленно спросила Альбина.— Не верю!..

— Не заплакала...— тяжело вздохнула Ганна.— При­шли к тюремным воротам, сердце окаменело, я и говорю Владику: «Жди меня тут», а сама — в калитку... Уже как вернулась, спрашивает меня Владик про Кастуся, а я слова не могу вымолвить, знай плачу, сердце так и разрывается...

Первая весна

Шла весна. Первая весна, которую Кастусь встречал в тюремной решеткой.

Где-то ласково пригревало солнце, весело журчали ручьи, распевали жаворонки, а здесь, в камере, весною еше и не пахло. Арестанты с утра до вечера толпились у окна, а что ты там высмотришь, если глаза мозолит облезлая камен­ная стена, а под нею почерневший снег, еще и не думающий таять.

Три дня тому назад на вечернюю поверку в двенадцато камеру, куда к тому времени перевели Мицкевича, явился сам начальник тюрьмы Петр Славинский со старшим над­зирателем Дождиком. Пикулик тоже был с ними — он остался у дверей с высоко поднятым фонарем: в камере уже было сумеречно.

Начальник тюрьмы ступил несколько шагов от порога и принялся неторопливо стаскивать перчатку с левой руки. Потом вдруг сипло и злобно выкрикнул:

— Встать!

На нарах никто не пошевелился. В это время в камеру вошел староста Кролик и нарочито медленно на глазах у начальства растянулся на сеннике.

— Вста-а-ать! — проревел Дождик.

Мирман, лежавший рядом с Костиком, так и подскочил с перепугу, но сосед положил ему руку на грудь — лежи! Кролик оторвал спину от нар, обхватил руками колени и спокойно начал:

— Мы протестуем против того, что нам перестали да­вать керосин и уменьшили норму дров. Пусть мы и арестан­ты, но все же люди, и требуем к себе человеческого отно­шения!

— Посвети! — крикнул Славянский Пикулику.— По­смотрим, что там за мудрец выискался.

Кролик вышел вперед:

— Староста камеры.

— Неделя карцера,— обернулся к двери начальник тюрьмы.

— Протестуем! — загудела камера.

— На столько же дней под замок остальных,— бросил Славинский уже за порогом.

В первый день Дождик несколько раз открывал «гла­зок» в двери и с издевкой сообщал:

— Какое нынче солнце славное! Благода-ать!

Попробовал он дразниться и назавтра, но московский студент Дурмашкин не выдержал, схватил голик, которым подметали камеру, и метнул в «глазок». Дождика как водой смыло, больше он не показывался и не пытался играть на нервах.

Кролик сидел в зловонном каменном мешке, а остальные обитатели двенадцатой слонялись по камере. Солнце и весну видел только тот, кому выпадало выносить парашу...

Кастусь с утра до вечера валялся на нарах. Он почему-то всякий раз болезненно переживал наступление весны. Какие-то неясные тревоги и порывы томили его, мысли устремлялись далеко-далеко от повседневных забот. Резко менялось настроение. То приходило ощущение бодрости, подъема, уверенности в своих творческих силах, и тогда словно вырастали крылья. То вдруг, без всякой, кажется, причины, охватывала гнетущая беспросветная тоска, в го­лову лезло черт знает что. Не писалось, не читалось, пропадал сон. Когда-то в таких случаях, нигде не находя себе места, он шел в лес. Долго бездумно бродил