На простор - Степан Хусейнович Александрович

С того дня и пошло: Беатриче.

Кастуся, когда он сидел в замке, всю зиму напролет почти каждую неделю навещала сестра Михалина. Приносила передачи, домашние и деревенские новости. Это она первая принесла весть о Владиковой свадьбе. Владик взял в жены Любу Прокопович из Кучкунов. Ее младший брат Алесь учился в Смолярне. Что ж, Люба — девушка работящая, пусть живут в мире и согласии.

Несколько раз за зиму вместе с Михалиной приходила навестить Кастуся его крестная мать — Аксеня Сенкевич. Она жила у зятя Галонского на Коломенской улице, помо­гала дочери Викте растить деток: Люцика, Богданека, Збысика, Виктора, Ирену и Ванду. Пани Аксеня всегда приносила Кастусю польские книги и газеты.

А на новом месте ни Михалина, ни крестная никак не могли добиться встречи. Не разрешается — и баста! Правда, Михалина недавно передала Кастусю пару чистого белья и самое главное — два номера «Нашай нівы»: за 20 февраля и 7 мая 1909 года. Почему именно эти номера? Видимо, потому, что в них были помещены его стихотворения «Панас гуляе» и «Сон у астрозе», а также лирическая зарисовка «Абразкі», подписанная, скорее всего, псевдонимом «Пётра Просты» и посвященная ему, Якубу Коласу.

Неизвестный автор, спрятавшийся за псевдонимом, писал прочувствованно, ярко и возвышенно: «Люблю цябе, мая родная старонка, мая матка — Беларусь! Ты выгадавала мяне, ты мне паказала нядолю і слёзы маіх братоў... Веру — устане сонца, пашле яно нам свой свет, разгоне туман, што спавіў цябе, Беларусь. Прыйдуць для цябе лепшыя часы... Для сыноў тваіх зачнецца новае жыццё — вольнае, светлае!» Этими мыслями и надеждами жил и Кастусь, потому так тронуло и взволновало посвящение зарисовки именно ему. Неизвестный автор словно читал его настроения и чувства...

Но больше всего порадовало стихотворение Янки Купалы «Вучыцелям людскім», помещенное в газете за 20 февраля:

Спіце ўсе тыя, што праўды на свеце шукалі

I, не здабыўшы, ў дамоўкі без часу сышлі...

Граззю ў вас кідалі, вольна дыхнуць не давалі...

Хай жа пацешацца: ўжо вы спачылі ў зямлі...

Несколько раз Кастусь перечитывал это стихотворение и всё новые грани открывал в нем. Это было прощание с жерт­вами недавней борьбы, но не слезный плач над их свежими еще могилами, а клятва идти их дорогой и продолжать их дело, призыв к новому поколению борцов: смело и мужест­венно шагайте вперед. В купаловских стихах был подтекст, который окрылял, бодрил, заставлял выше нести голову, вливал силу и энергию.

Вечером Кастусь прочел товарищам стихотворение Ку­палы наизусть.

— Сегодня написал?

— Нет. Это стихи Янки Купалы,— показал Кастусь газету.

— Здорово!

— А кто он? — спросил Лейвик Гальперин.

Гальперин, молодой еврейский поэт, попал в тюрьму не­давно. Сын игуменского учителя, он учился в минском ешиботе — еврейской духовной семинарии, откуда был изгнан за вольнодумство. Пошел на завод. После участия в забастовке был на нелегальном положении, печатал стихи под псевдо­нимом Лейвик. Весной 1909 года минская жандармерия вы­следила его, и вот в ожидании судебного процесса двадцати­летний поэт пролеживал жесткие нары.

— Янка Купала — белорусский поэт,— поделился тем немногим, что знал, Кастусь.— Поэт божьей милостью, та­лант необыкновенный.

— Ты, Мицкевич, видел его? — спросил Сорока.— Инте­ресно, как выглядят необыкновенные люди...

— Нет, Янку Купалу мне не привелось видеть,— ответил Кастусь.— Но произведения его очень люблю... Помню пер­вое его стихотворение «Касцу», которое он прислал в редак­цию «Нашай нівы». Было это в мае 1907 года. Редактор сперва прочел сам, потом говорит: «По-моему, тут что-то есть...» Взял я тот листок, почерк не ахти, да, признаться, стихи не произвели на меня особого впечатления. Правда, если сейчас разобраться, песенка-то была острая, как коса. До нас тогда не все дошло, и цензура пропустила, а ведь там был прямой призыв браться за оружие... Мне из ранних его вещей запало в память стихотворение «Вучыся»:

Вучыся, нябожа, вучэнне паможа

Змагацца з нядоляй, з няволяй...

Што мучыць сягоння, што думкі трывожа,—

Збяжыць і не прыйдзе ніколі...

Кастусь подошел к окну, молча посмотрел сквозь решет­ку и продолжал:

— Есть у Янки Купалы стихотворение «Ворагам беларусчыны». Тогда я только-только вернулся с Могилевщины. Приносят мне газету, а там — эти стихи. Читаю, и прямо му­рашки бегут по спине, слеза прошибает — я ведь сам не раз об этом думал. Так еще никто не выступал в защиту белорус­ского слова:

Чаго вам хочацца, панове?

Які вас выклікаў прымус

Забіць трывогу аб той мове,

Якой азваўся беларус?

Чаму вам дзіка яго мова?

Паверце, вашай ён не ўкраў,

Свае ён толькі ўспомніў слова,

3 якім радзіўся, падрастаў...

Не стихотворение, а святая правда... Жаль, что мне не дове­лось встретиться с Купалой. Когда я жил в Вильно, он на ви­нокурне работал в Снове, под Несвижем. Приехал Купала в Вильно, а я уже на казенные харчи определился в Минске.

Я его должник. Он мне стихотворение посвятил, «Нашто?» называется, еще осенью 1907 года, а я вот никак не могу вернуть ему долг... Поэтому, когда летом 1908-го из редак­ции попросили перевести с русского на белорусский рецензию на его первую книгу «Жалейка», я это охотно сделал... Толь­ко поставил условием, чтобы прислали мне Купалову книгу.

***

У ворот тюремного замка всегда толпится множество народа. По большей части женщины. Все с узлами, с котом­ками. Вечно что-то не ладится, и потому перед воротами не утихают возбужденные голоса, слышится плач.

Присадистый, плотный и подвижный молодой мужчина в очках выстоял очередь и подошел к зарешеченному окошку:

— Мне надо видеть Константина Мицкевича.

Писарь полистал толстую конторскую книгу, нашел нуж­ную запись:

— Его перевели в женскую тюрьму.

— А где это?

— Недалеко от Брестского вокзала.

Молодой человек в очках поспешил на Добромысленскую и прямо к Алейчику. Бравый служака ответил:

— Требуется разрешение начальника. А его нет, уехал в Пинск.

— Дорогой, разлюбезный, пропустите... Я двоюродный брат Мицкевича. Еду в Москву, мой поезд скоро отходит. Если не повидаюсь с Кастусем, то один бог знает, когда мы с ним встретимся... Будьте великодушны!

Молодой человек так просил, что Алейчик почесал за ухом, молча взял с полочки связку ключей и двинулся к большому деревянному строению с решетками на окнах. «Двоюродный брат» пошел за ним, и вскоре они очутились в грязной темной клетушке. «Старшой» велел ему ждать, а сам подался вдоль коридора.

Кастусь играл с Яковом Безменом в шахматы, когда от­ворилась дверь и надзиратель сказал: