На простор - Степан Хусейнович Александрович

Отец его участвовал в восстании 1863 года и был с семьей выслан в Тобольск. Там и родился Казимир. Отец был горбат и очень боялся, как бы та же судьба не постигла сына.

И бывает же — не уберегли мальчонку... В сибирской ссылке жили недолго — подоспела амнистия. Отец купил лошадь и сани, месяца два ехали от Тобольска до Москвы, а там сели на поезд. Приехали в Засулье, что недалеко от Столбцов, отец одну зиму еще протянул да и отдал богу душу. Казимир зарабатывал на хлеб пастушеским кнутом, потом занимался в минском городском училище, хорошо рисовал и лепил. Скульптурному делу учился в Москве и Петербурге, но курса не закончил — не было средств. Женился, осел в урочище Лисьи Норы. Обстоятельства вынудили искать заработка: работал в художественной мастерской, десят­ником на строительстве железной дороги. В декабре 1905 года он бунтовал крестьян на Койдановщине против цар­ских властей, угодил в пищалинский замок, где провел полгода. В ожидании судебного процесса работал учителем рисования, служил в лесничестве. Весной 1910-го окружной суд в Минске отмерял ему ни много ни мало — год тюрем­ного заключения в крепости...

— На этот раз я в тюрьму шел с легкой душой,— признался в первый же день знакомства Каганец.— По крайней мере занятие есть. Самое страшное для меня — си­деть без дела, как было в 1906 году.

С самого начала Каганец установил для себя определенный режим тюремной жизни. Вставал рано, первым делом кормил голубей, потом завтракал сам и принимался за работу. Писал картины и мастерил игрушки на продажу. Через каждый час делал разминку, подходил к «телефону» — так называли окошко между камерами, через которое мож­но было попросить махорки на закрутку, стакан чаю или ломоть хлеба,— и наблюдал, что делает Кастусь. Каганец не любил, когда ему мешали работать, и сам не хотел никого отрывать от занятий.

Теперь у Кастуся был собеседник, с которым интересно было поговорить на литературные темы.

Каганец давно и не без успеха занимался литературной деятельностью, писал стихи, обрабатывал народные предания и сказки, сотрудничал в минской русской газете «Северо-За­падный край», а позднее в «Нашай ніве». Писатель, худож­ник и скульптор в одном лице. Но, пожалуй, прежде всего он был рожден для общественной деятельности. Один из орга­низаторов Белорусской социалистической громады, этот не­угомонный и легкий на подъем человек мотался по всей Бе­лоруссии, на все находил время, силы и энергию. Он еще в 1904 году предпринимал шаги к изданию белорусской газеты, в 1905-м — писал и печатал листовки, выступал на митингах и сходках, составил первый белорусский букварь. Если же учесть, что все это делал больной человек, калека да еще с четырьмя маленькими детьми на руках, то станет понятно, насколько это была талантливая, энергичная и деятельная натура.

Во всем облике Каганца чувствовалась завидная сила воли. Глубокая убежденность была в его излюбленных словах:

— Беларусь надо поднимать!.. Надо учить крестьянина грамоте. Такова наша задача — задача сознательных бе­лорусов.

Каганец сызмала связал себя с белорусским националь­ным движением. Со всеми, даже с панами и подпанками, раз­говаривал только на родном языке. Национальные проблемы, личные качества и поступки белорусских деятелей были по­стоянной его темой. Особенно любовно говорил он о Янке Купале:

— Мы, Кастусь, с тобою лаптюжные мужики как по внешности, так и в своих произведениях. А у Купалы врожден­ная аристократичность во всем, утонченное благородство. Голубые задумчивые глаза, небольшие светло-русые усики. А как к лицу ему светлый облегающий костюм, белая ма­нишка! Однажды при мне зашел разговор о белорусской поэзии. Кто-то из сотрудников «Нашай нівы» сказал: «Много поэтов нам и не нужно, и тем более, чтобы кто-то из них перерос нас». Янка Купала ему возразил: «Буду рад, если новое поколение поэтов нас перерастет...»

В будни Каганец усердно трудился, зарабатывал семье на хлеб. О его искусстве прослышало тюремное начальство, и заказов было хоть отбавляй. Сперва он нарисовал Пикулику с фотографий портреты его детей. Тот показал работу Ка­ганца Дождику, «старшой» — еще кому-то, и посыпались заказы. Правда, иные платили, а кое-кому приходилось рисовать и бесплатно. Тем не менее за месяц собиралось худо-бедно червонца два.

Кастусь, видя, что у дядьки Каруся время не пропадет зря, установил и для себя распорядок дня. С утра до oбеда каждый день писал. Закончил полешукскую историю «Батрак», начал «Паўлюкову бяду». В субботу под вечер собирались хлопцы из других камер, приходил Каганец, и Кастусь читал то, что было написано за неделю. Только после этот Пикулик нес пакет на почту.

Надо сказать, что летом и осенью 1910 года связь с во­лей ухудшилась. Почему-то никто из учителей за все лето не навестил Кастуся, редко попадала к нему и белорусская га­зета. Одна лишь Михалина приносила передачи. Правда, как-то в начале лета заглянул Ядвигин Ш., получил у Касту­ся согласие на составление и издание редакцией «Нашай нівы» сборника его стихотворений. После этого прошло много вре­мени, а из редакции больше ни слова.

И вот в начале сентября прибегает в камеру дядыса Карусь и показывает Кастусю «Нашу ніву» за 30 сентября 1910 года. На первой странице в рамке из виньеток напечата­но извещение:

           «Выйшла з друку

     новая кніжка Якуба Коласа

           «Песні жальбы».

    Зборнік вершаў; 128 старонак.

             Цана 30 кап.».

Была в этом номере и рецензия некоего Бульбы на «Песні жальбы». Кастусю не терпелось хоть одним глазом глянуть на свою книгу, а ее все не было и не было. Пришлось напи­сать в редакцию одно письмо, потом второе — ни слова в от­вет. Лишь позднее он узнал, что оповещение в газете было «анонсом», а рецензия писалась по корректурным оттискам в надежде, что сборник на подходе. Книга же как нарочно задерживалась в виленской типографии Ендрасевича и по­явилась в продаже только в начале декабря. Из Вильно сбор­ник тоже шел кружным путем: сначала он попал в Миколаевщину, оттуда переслали Михалине, а Кастусь получил «Песні» уже перед самым рождеством.

Дядька Карусь помогал новому кашевару Ивану Сороке, когда на кухню пришел радостный Кастусь.

Взял Каганец книжку, повертел в руках и начал с того, что критически оценил обложку:

— Это, допустим, поле, на нем стоят бабки. А тут что? Кусты, камни? А дальше — море? Какие-то аляповатые во­роны... Нет, что ни говори, а для твоего «Другога чытання» я сделал