На простор - Степан Хусейнович Александрович

далекого прош­лого оживали в памяти, обретали здесь, в тюремных сте­нах, новое освещение, невольно приукрашивались. Там, в прошлом, были свобода, беззаботность. Разве не счастье с ломтем пустого хлеба в пастушьей торбочке день-день­ской пропадать в лесу! Теперь казалось, что в Альбути была не жизнь, а земной рай.

Почему-то часто вспоминалось то лето, когда жили в землянке. Теплый вечер, горит-потрескивает костерок, буль­кает в чугунке картошка, а дядька Никодим рассказывает им, детям, сказки. Хорошо сохранились в памяти переезд из Ластка, походы в Липово, Антосевы клецки, грибная удача... Милые, дорогие воспоминания!

Ярко предстают не только памятные места, но и тогдаш­ние дядька Антось, отец и мать. Тяжкий крест выпал на их долю, но они никогда не падали духом. Терпению и трудолю­бию у них надо поучиться. Так разве ж они не заслужили доброго слова?

Жыццё іх, праўда, нецікава,

Пра іх нідзе не ходзіць слава,

Аб іх гісторый не складаюць,

Пра іх і песень не спяваюць...

Мае знаёмыя няўзрачны,

Нічым не слаўны і не значны,

Ўсё людзі простыя, малыя,

Хоць па-сваёму і ўдалыя.

Але ўдалымі іх не лічуць.

Жывуць, цярпліва долю смычуць

I крыж нясуць мужчыны ціха,

Дабра не бачачы з-за ліха.

Окрыляло Кастуся предчувствие близкой свободы. Остались считанные дни, а там, братцы, гульнем. Только бы удалось устроиться на учительскую работу. Днем занимался бы с учениками, а по вечерам писал «Новую зямлю». Если бы удалось к весне закончить поэму — взялся бы за другую. Планы у Кастуся ого какие! Вызрел, выношен замысел боль­шой вещи про Сымона-музыканта. Хотелось рассказать о своих нелегких исканиях, крутых жизненных путях. Скорее бы на волю, Кастусь еще покажет миру, на что он способен! О-го-го! Разве что опять схватят за руку или загонят в солдатскую казарму. Есть такая угроза...

25 августа 1911 года наконец снова подал голос после большого перерыва Сымон Самохвал. Письмо было невесе­лое. Через день Кастусь сел писать ему ответ, как мог уте­шал друга: «Пасовать перед жизнью нельзя. Ты же нахо­дишься на свободе, у тебя есть возможность отстоять свое право на счастье и долю. Я еще в тюрьме, но мыслями давно на свободе...»

— Когда сам сапожник ходит в рваных сапогах, это еще полбеды,— сказал в тот день Мордухович, собираясь после обеда в мастерскую.— Но если у соседа разваливаются башмаки, то это уже совсем худо.

Кастусь обул новые ботинки, купленные в день суда, и ходил в них, пока Мордухович чинил старые — ставил подметки. А через несколько дней заглянул под нары — нет новых ботинок, открыл чемодан — и там нет. Что за ока­зия?

— Хлопцы, кто собрался на свидание в моих ботин­ках? — спросил Кастусь.

— Приелись твоим штиблетам тюремные харчи,— по­шутил Шпаковский.— Драпанули они на волю, не дождав­шись хозяина...

Шутки шутками, а где же ботинки? Принялись искать пропажу всей камерой. Перерыли углы и закоулки, пере­трясли все сундучки и котомки — тщетно. Кликнули в «те­лефон» Ивана — он верховодил в камере уголовников. С «политическими» Иван жил в ладу, а Кастусь даже как-то писал по его просьбе письмо. Несколько минут в соседней камере стоял неимоверный гам: Иван вел допрос своей «парафии». Потом позвал Кастуся:

— Что ж ты, хлопче, раньше не огляделся? Свинья этот Свинкин! Его работа... Я ему, собаке, голову отвернул бы. Он только вчера вышел на волю. Теперь ищи ветра в поле...

Кастусь по новым ботинкам не очень-то горевал. Черт с ними! Не такое пропадало. Три года вот пошли прахом. Да ладно: скоро на волю. Оставшиеся денечки по пальцам мож­но счесть. Даже не верится...

11 сентября Кастусь проснулся по обыкновению рано, посмотрел на календарь. Оставалось четыре ночи, а там... Он радостно улыбнулся. В это время кто-то загремел замком, дверь отворилась, и Дождик нежданно про­кричал:

— Мицкевич! С вещой!

Кастусь давно ждал этой команды, но не думал, что услышит ее раньше срока. Он скатился с нар и в одном исподнем пустился вприсядку...

На воле

Если верно, что каждый из нас кузнец своего счастья, то Кастусь Мицкевич, видно, был плохим кузнецом. А может, ему просто не везло...,

Очутившись за тюремными воротами, Кастусь с Вла­диком Салвесевым в тот же день пошли на поклон к Райскому.

Пока оба Мицкевича сидели в остроге, их приятель и коллега Александр Райский вышел в люди. Тот самый секретарь учительского съезда, за участие в котором Кастусь с Владиком угодили на казенные харчи, был теперь помощником начальника канцелярии самого Эрдели — мин­ского губернатора. Вот что значит быть любимчиком судьбы и жениться по расчету!

Как ни противились друзья, губернский чин затащил их в ресторанчик, предложил по червонцу на дорогу. Недав­ние острожники денег не взяли. Им нужно было другое: справка о благонадежности. Без этой бумажки дирекция народных училищ назначения не даст. А другую работу где ты найдешь? Загвоздка была в том, что справку должен подписать губернатор. Попробуй к нему подступиться и до­казать, что ты стал благонадежным! Поэтому все надежды были на Райского. Как-никак отирается возле высок начальства да и поручиться может за злосчастий «огарков».

Справка требовалась для того, чтобы получить учительскую должность. Но была еще одна причина, вынуждавшая настойчиво добиваться губернаторской подписи. Ста­нешь учителем — не забреют в солдаты. После тюрьмы уго­дить в солдатскую казарму под власть фельдфебеля — перспектива не из приятных.

Все в тот же день Владик выехал в Миколаевщину, а Кастусь поздно вечером сел на виленский поезд. Вез в редакцию «Нашай нівы» три тетрадки стихов и начало «Новай зямлі». Была надежда, пока будет решаться дело в канцелярии губернатора, временно устроиться на работу. Если не в редакции, то вообще где-нибудь в Вильно.

Моросил холодный осенний дождь, когда в шестом часу утра поезд остановился у виленского вокзала. Кастусь поднял воротник и через туннель вышел на перрон. Часа полтора ждал, пока рассветет и немного утихнет дождь.

Первым делом заглянул на Завальную. В редакции «Нашай нівы» сидел один секретарь. У него Кастусь узнал, что очередной номер газеты будет сдвоенным и выйдет толь­ко 22 сентября, поэтому редактор уехал в Радошковичи. Когда вернется — неизвестно...

Пришлось зайти к Зотовым. Там выпил стакан чаю и подался в Ландварово — дачное место под Вильно, где жил знакомый учитель Иван Косяк.

Через день с Иваном попали в Вильно на учитель­скую вечеринку. Кастусь в поношенном костюмчике и в бо­тинках с заплатами чувствовал себя неловко в компании молодых расфранченных людей. Душою вечеринки была красивая девушка, молодая белорусская поэтесса