На простор - Степан Хусейнович Александрович

продажи земли, на которую при покупке брали заем в Виленском земельном банке. Кастусь рассказал кое-что об этих поездках дядьке Карусю, и тот насел: напиши да напиши.

— Это же интереснейшая вещь получится! А я сделаю рисунки,— обещал он.

Засел Кастусь и так втянулся в работу, что снова, как шальные, побежали дни. Это радовало автора, и он не сбавлял темпа. Кастусь давно заметил: когда всласть работается, то и на сердце веселее, и время шибче идет.

Отложит перо — и тоска охватывает душу. Поэтому, еще когда водил дядьку Антося с Гришкой Вересом по Вильно, он задумал показать любимого дядьку не только в городских, непривычных для него обстоятельствах, а повести в Ласток и Альбуть, чтобы и самому пройтись незабываемыми тропками детства.

Лежа на тюремном сеннике, он мысленно переносился в далекое прошлое, и все пережитое вставало перед его глазами в новом, поэтическом свете. Было тогда всякое: и голод, и холод, но теперь вспоминались только радостные и светлые события. Память словно отсеивала все тяжелое и оставляла только то, что согревало сердце. Что бы он отдал, лишь бы хоть на денек вырваться из тюремного удушья и заглянуть с дядькой Антосем на Неман, посидеть за домашним столом, послушать песни лесных жаворонков...

Еще в самом разгаре была работа над стихотворным рас­сказом, еще дядька Антось только подходил к банку, а Кас­тусю уже не давали покоя, просились на бумагу строки:

Мой родны кут, як ты мне мілы!..

Забыць цябе не маю сілы!

Не раз, утомлены дарогай,

Жыццём вясны маёй убогай,

К табе я ў думках залятаю

I там душою спачываю...

Были у него отдельные сценки домашнего быта, сочи­ненные прежде, давно, и не однажды читанные зимними вече­рами еще в Альбути:

Хадзіў па лесе зранку бацька,

У Нёмне рыбу вудзіў дзядзька,

А старшы хлопец пасвіў статка,—

Адна у хаце з дзецьмі матка...

А ззаду, ўзяўшысь за спадніцу,

За ёй ішоў Юзік-шаляніца,

Ахвотнік рэпай пажывіцца

Або ў садок у вішні ўбіцца...

Давно написаны были и другие зарисовки, в которых чаще всего фигурировал дядька Антось. Иначе и быть не могло: дядька умел ладить с племянниками, всегда придумывал для них интересные игры и занятия.

Закончив стихотворный рассказ о дядькиных приключе­ниях в Вильно, Кастусь обратился к альбутским воспомина­ниям. Постепенно оживали давно знакомые места: тихо шу­мели осины, что вместе с елями обступали лесничовку, жур­чала в ольшанике речушка, а на старых, склонившихся к воде вербах пробивались первые робкие листочки... Чудо­действенно поэтическое слово! Благодаря ему не только воскрешались в памяти милые сердцу мелочи давнишних забот и радостей, но и врачевались саднящие тюремные раны.

Снова обрел Кастусь прежний творческий настрой, бод­рость и веру в свои силы. Все время между утренней и вечерней прогулками он просиживал над новой работой. Были уже почти готовы главы «Раніца ў нядзельку», «Леснікова пасада», «Смерць ляснічага», но определенного плана поэмы Кастусь пока не видел. Он все время ломал голову над тем, как бы скомпоновать, соединить в одно целое стихотворный рассказ о дядькиных приключениях и новые главы. Надо было найти что-то такое, что связало бы разрозненные части воедино. Но что?

Решение пришло неожиданно. Кастусь кашеварил на кух­не, в помощники к нему напросился Терешка. Сидели вдвоем, чистили картошку, толковали о том, что скоро выйдут на волю: в июле и у Матвея кончался трехлетний срок.

— Опостылело тут,— говорил Терешка.— Руки истоми­лись по плугу да косе... Земля для крестьянина — родная мать, милая и дорогая кормилица...

«Земля — вот она, основа»,— пришли вдруг на память отцовские слова. Бедный, так и не изведал он счастья обрабатывать свою собственную землю. Ценою трудных испытаний и жертв обзавелись собственной полоской мать с дядькой Антосем и Владиком. Отдали они земле много сил и еще отдадут, а найдут ли счастье, которого ищут?..

Конечно же, земля — основа основ крестьянское счастья, основа достатка и благосостояния. Так думал отец, так думает мать, так представляется и ему, Кастусю. Однако московский рабочий Александр Голуб, недавно появившийся у них в камере, говорит, что крестьянину мало иметь свою землю, чтобы по-человечески жить на свете. Прежде всего ему нужна свобода.

Как бы там ни было, а земля есть земля. Основа! Поэто­му пусть вокруг земли обращается все действие поэмы. А может, так ее и назвать — «Земля»? Отец собирался на собственной земле начать жизнь заново, на новый лад... Да, вот оно, название — «Новая зямля». Ему еще самому не ясно, как выстроится сюжет, но охота показать дядьку Антося, отца и мать так, чтобы все увидели трудягу-белоруса, поняли его душу и сердце. Зачин, кажется, удался. Дядька Карусь хвалит. Да ему и самому нравятся некоторые места. Вот хотя бы это:

Мужчыны бралі па аладцы

I аж пацелі, небаракі.

3 аладкі дзядзька рабіў трубку,

Каб лепш здаволіць сваю губку

I больш зачэрпаць верашчакі.

А бацька браў блінцом спавагу,

Бо на Антося меў увагу:

Антось жа правіў гаспадарку,

Рабіў за двух, на сваім карку

Цягнуў ярэмца хлебароба,

Ну, словам, дзядзька наш — асоба!

В этой сценке — живая правда. Отец понимал, как нелегко оно, яремце хлебороба... Таких мест будет много. Па­мять Кастуся хранит десятки интересных и забавных случаев из домашнего быта. Нужна только подходящая форма, что­бы все факты и события их жизни засветились новым светом Как же оно все расположится и встанет на место в большом произведении? Это ведь первая его поэма.

К середине лета в камере произошло много перемен. Ста­рые острожники разъехались кто куда, на их место поступили новые. Студента Дурмашкииа еще весной увезли судить в Москву. Дождик как-то утром отпер камеру и выкрикнул:

— Терешка, с вещой!

Счастливый Матвей бросился прощаться. Расцеловался со всеми, а с Кастуся взял слово, что тот приедет погостить в Xожево:

— И я рад буду, и еще кто-то тебя там ждет...

Терешка имел в виду Лизу. Она недавно снова приезжала проведать Кастуся.

Спустя несколько дней Дождик загремел ключами у соседей:

— Костровицкий! Сматывай манатки!

Кастусь помог дядьке Карусю собрать инструменты и краски, отнес его сундучки-куферки к выходу.

— Ну, братка Якуб,— прослезился Каганец,— желаю скорей и тебе того же.

Еще раньше уехал Ёсель — на поселение в Сибирь, Вла­дика Салвесева и Якова Безмена перевели на нижний этаж. Из прежних знакомых в камере остались только Мордухович и Шпаковский. Людей поубавилось, в камере стало тише, и Кастусь весь август 1911 года целыми днями проси­живал над поэмой.

Писалось легко и споро. Образы, сцены