На простор - Степан Хусейнович Александрович

обложку лучше. Здесь же ни на грош белорусского колорита нет. Однако, разумеется, не это главное, а то, что там, внутри... Так и быть, сегодня сам читай, а потом дашь мне. И не обижайся, если я тебя и твои стихи это самое... Ну, словом, пройдусь против шерсти...

Все заключенные давно уже храпели на нарах, а Кастусь сидел при тусклой коптилке и читал свою книгу. Он сам не мог бы толком ответить, отчего «Песні жальбы» взволновали и обрадовали сильнее, чем его первенец — «Другое чытанне». Возможно, дело в том, что «Чытанне» он получил нежданно-негаданно, а второй книги долго не мог дождаться. Или еще: содержание «Другога чытання» он знал наперед, потому что сам составлял книжку. Здесь же он предложил только название сборника да посоветовал расположить стихи отдель­ными циклами. А что именно вошло в «Песні жальбы», оста­валось для него тайной.

Кастусь сначала полистал книжку, взглянул на содержа­ние и уж потом принялся читать по порядку.

Родные белорусские пейзажи, от которых он уже не пер­вый год был отделен железными решетками, снова вставали перед глазами. В небе тоскливо курлычут журавли, пускаясь в свое ежегодное странствие; сыплются частые и мелкие капли осеннего дождя; ветер за окном гонит и перелопачивает снег; наконец весна, весна желанная! И за каждой картиной природы стоит альбутское приволье:

Вось старая хатка,

Садзік невялічкі,

Малады алешнік

Па краях крынічкі.

3 краю лес высокі;

Тут жа, каля хаты,

Дзве старыя вербы,

Дуб каржакаваты...

Кастусь читал, и закопченные стены камеры как бы раз­двигались перед ним. Свежее дыхание наднеманского ветер­ка врывалось в смрадную тюремную ночь и уносило его думы далеко-далеко. Вспомнились товарищи по семинарии, учительский съезд, стражники под окнами школы. Стражни­ки... С тех пор начались муки, которым нет конца. Где друзья-учителя, куда забросила их судьба? Почему никто из них за все лето не подал голоса?

Листал Кастусь страницу за страницей, пока не дошел до строк:

Уздыхнула цяжка маці,

    Аб сынку гадае,

Што ў астроте, ў паняверцы

    Кару адбывае...

Сразу тяжесть легла на сердце, набежала непрошеная слеза. Кастусь прошелся по камере из угла в угол. Грязная тюремная клетка, едва освещенная коптилкой, представилась мрачной ямой-могилой. Тишина. Лишь время от времени кто-нибудь заговорит сквозь сон, ворочаясь под арестантским бушлатом.

Нелегко ему здесь, за железными решетками, но он притерпелся, пообвыкся. Человек привыкает ко всему: и к хо­рошему, и к плохому. А как там мама поживает? Как дядька Антось, братья и сестры? Ох-хо-хо! Известное дело, худо там, а он, Кастусь, угодив за тюремную решетку, прибавил им забот.

Кастусь знает, что вот ровно год, как перебрались его близкие из гумна при корчме в Смольню. Так называют в Миколаевщине небольшой взгорок за Теребежами, у самого Немана. Дядька Антось с Владиком в то же лето, когда сго­рела корчма, купили в Ершах сруб, связали из него плот и пригнали в Смольню. Наконец сбылась давнишняя мечта Мицкевичей: у них собственный угол! Пусть же придет счастье в их хату. Они, пожалуй, выстрадали его всею своей трудной жизнью...

«Мой родны кут, як ты мне мілы!..»

Зима с 1910 на 1911 год показалась Кастусю очень длин­ной и оттого особенно тяжелой. Душа его уже изнемогла в четырех тюремных стенах и рвалась на волю, а до нее, долго­жданной, было еще так далеко.

Если рассудить спокойно и трезво, то не так уж и много осталось ему тут куковать, считанные месяцы. Скоро весна, а там лето — и собирай бебехи, как говорит сапожник Мордухович, спящий рядом с Кастусем на нарах. Беда только, что все это и так, и не так. Он и прежде считал каждый день, с радостью вычеркивал его из календаря, нарисованного углем над дверью камеры. Теперь же дни тянулись неимоверно долго. Хотелось поторопить их, подогнать.

Только ляжет, закроет глаза, еще и не спит вовсе, а перед ним — дядька Антось с лукошком в руке, зовет по грибы:

— Ты чего разлегся? У Бервенца такие высыпали бо­ровички!

Кастусь отчетливо видит дядьку, слышит его голос:

— Давай, давай, Костик, не ленись!

Он встает, обувается и продолжает разговор с дядькой... Тогда Мордухович заходится хохотом и спрашивает:

— Мицкевич, что это с тобой? Куда ты собрался?

В другой раз примерещилось, будто помогает матери вы­гнать из огорода свиней. Большущая пестрая свинья с табу­ном поросят как-то очутилась на грядках и орудует рылом в огурцах. Кастусь хватает кол и за нею. Свинья повалилась в борозду и сучит ногами... Мордухович назавтра смеялся:

— Что это ты, Старик, всю ночь кого-то гонял?

Случалось Кастусю видеть отца с матерью и днем. Стоило ему задуматься на минуту, как перед ним возникала альбутская речушка, а сам он будто бы идет босиком по росной траве и с ним, немного поотстав, отец и мать. Или попадется навстречу дядька Антось с севалкой боровиков. А боровики-то, пане мой, один к одному, все с черными шляпками, как в Паласенском лесу...

Кастусь ходил из угла в угол, слонялся из одной камеры в другую, но нигде не мог найти себе места. Не помогали за­быться ни хитроумные выдумки портного Ёселя, ни выходки Свинкина. Чего только те не вытворяли, чтобы повеселить арестантов. А какой хор тут был! Не хуже, чем в архиерей­ском соборе.

Смертная казнь Ёселю за принадлежность к пинской организации бомбистов была заменена пожизненной катор­гой. Ожидая отправки в Сибирь, он открыл лавочку и торговал папиросами, баранками и другой мелочью, нахо­дившей сбыт в тюрьме. Торговал весело, с шутками-при­баутками:

— Кто съест связку баранок, получит еще одну.

Или:

— Пять пачек папирос тому, кто съест в один присест два фунта сала.

У минского вора Свинкина был свой «репертуар». Частый гость в замке, он был докой по части того, как убить время и посмеяться над новичком. «Пиление дуба», «банки» и иные издевательские штучки исходили чаще всего от Свинкина, и техника их была доведена до совершенства.

Прежде Кастусь захаживал иногда в соседнюю камеру посмотреть, что выделывают арестанты, а теперь ни шагу туда: было больно и обидно за тех, кто становился предметом розыгрыша. Мало надругательств тюремной администрации — так еще и сами заключенные помогают топтать человеческое достоинство.

Однако изводился он недолго. Едва заглянуло на тюремный двор весеннее солнце, его беспокойство и хандру как рукою сняло. Вероятно, помогло то, что начал писать рассказ в стихах «Як дзядзька ездзіў у Вільню і што ён там бачыў». В основу его была взята история Антосевых поездок, связанных с оформлением