На простор - Степан Хусейнович Александрович

Однако вместо Владика или Алеся его дожидался незнако­мый плечистый молодой человек в белой рубашке и темных брюках. Поздоровались. Незнакомец назвал себя. Кастусь обрадованно проговорил:

— Знаю, как не знать Тишку Гартного. Читал в газете. Ну, что там слышно на воле? Рассказывайте...

Копыльский кожевник Змитер Жилунович, он же Тишка Гартный, приехал из Вильно на работу в Минск, и первым де­лом его потянуло встретиться с Якубом Коласом. В Вильно он часто заходил в редакцию «Нашай нівы». Там познако­мился с киевским студентом Сергеем Полуяном и горячо подружился с ним. Они много говорили про народную долю и царскую Думу, про крестьянскую нищету и забастовки рабочих, но больше всего — про молодую поэзию, про Янку Купалу и Якуба Коласа. Первый учится где-то в Петербурге, а второй, бедолага, сидит в минском тюремном замке.

— Реакция придавила свободную мысль железным каблуком,— говорил Жилунович. — Но общество развивается по своим законам. Солнце взойдет независимо от того, пропоет ли петух или нет...

Потом разговор зашел о новых белорусских книгах, о поэзии Максима Богдановича. Кастусь рассказал какой-то курьезный случай из тюремного быта. Змитер — новый анекдот про Витте. Верзила-надзиратель с револьвером на широ­ком ремне нервно крутил ус, недоумевая, отчего так весело и беззаботно хохочут арестант и этот очкастый посетитель. На прощание Мицкевич и Жилунович трижды поцеловались.

Жилунович был обрадован и взволнован встречей. Вот он какой, Якуб Колас! В общем-то обычный, с залысинами, с большой черной бородой. Но молодчина, держится бодро, тюрьма не сломила его.

Был доволен встречей с копыльским кожевником и Кас­тусь. Настырный хлопец! Даже самого Алейчика уломал. Не то что Фурсевич. Тот написал открытку, что-де был в Минске, но проведать друга времени у него не нашлось. Так чего ж ты смущаешь душу, напоминаешь о своей персо­не?! А этот, смотри-ка, незнакомый вовсе, а пришел навес­тить, выказать заботу, поднять дух.

Печальная годовщина

С легкой руки Тишки Гартного лето 1909 года было для Кастуся Мицкевича богатым на встречи. Близкие, друзья, учителя, знакомые и даже те, кого он не ждал, приходили повидаться со злосчастным острожником.

Вслед за копыльским кожевником, спустя несколько дней, в тюрьму на Добромысленской пробилась Лиза. Елизавета Андреевна Корнилович окончила Бестужевские высшие женские курсы, возвратилась на родину и работала в деревне Хожево недалеко от Молодечно, Однажды она разговорилась со своим учеником Петром Терешкой. Петр сказал, что его отец при каком-то чиновнике ляпнул, что-д по Николае ІІ плачет намыленная веревка. Теперь Матвей Терешка сидит в минской тюрьме, в одной камере с бывшим учителем Константином Мицкевичем.

Услышав об этом, Елизавета Андреевна решила непременно навестить своего виленского знакомого. Лиза выписывала белорусскую газету и часто встречала там стихотворения Якуба Колеса. В бурном 1905 году она сама сидела в «Крестах» — знаменитой петербургской тюрьме для полити­ческих — и знала, почем фунт тюремного лиха, понимала, какую нежданную радость принесет Мицкевичу. Захватив с собою Петра Терешку, она приехала в Минск и добилась у начальства разрешения на свидание.

— Хлопцы, сюда! Идет настоящая Беатриче! — крикнул Дурмашкин, увидев через окно учительницу.

Выглянул в окно и Кастусь. Светлая тоненькая девушка в модной шляпке шла в тюремную канцелярию. За нею, ози­раясь по сторонам, несмело ступал подросток лет четыр­надцати. Когда девушка подошла ближе, Кастусь даже сму­тился: «Неужто Лиза Корнилович? К кому же это она?»

— Мой Петрок! — засуетился вдруг Терешка.

Немного погодя лязгнул засов.

— Мицкевич, невеста пришла! Терешка, сын ждет!

Едва Кастусь показался из тюремного коридора, Лиза подбежала к нему, чмокнула в одну щеку, в другую, весело засмеялась:

— А до чего же страшная борода! Мой ты Колосок!

Кастусь не ждал такой встречи и слегка растерялся. От­куда ему было знать, что Лиза, чтобы добиться свидания, на­звала его своим женихом. Думал, надзиратель просто пошу­тил. Бестужевка же и дальше вела себя сообразно с нравами тюремных служак: рубль в лапу — и надзиратель отошел в дальний угол...

Когда Кастусь возвратился в камеру, товарищи наброси­лись на него:

— Смотри ты, ни разу не признался, кто его на воле ждет!

— А вкус у тебя ничего...

...Спустя неделю после Петрова дня камеру, где сидели «крепостники», среди ночи подняли на ноги и погнали снова в пищалинский замок. Усиленный конвой шел с шашками на­голо. Разместили на втором этаже в угловой камере, под самой башней. Для «крепостников» вернулись прежние по­рядки. Владик Салвесев ведал артельным хозяйством и фи­нансами, давал деньги на крупу и хлеб Пикулику, а тот поку­пал, что требовалось, на Виленском рынке. Кастусь же взял на себя обязанности повара.

После невкусной и жидкой баланды, которой кормили на Добромысленской, стряпня Кастуся всем пришлась по вку­су: и суп густой, кружочки жира плавают, и добавка есть. Хлопцы иногда спрашивали:

— Уж не докладываешь ли ты, Старик, из своего кармана?

— Я принял в нашу артель нового начальника,— посмеивался Кастусь.— Он побаивается, как бы и его не ухайдакали, и добавляет по рублю на брата.

Как-то наш признанный повар сидел и чистил картошку. Прибегает Владик Салвесев и говорит:

— Иди-ка, брате! К тебе дядька Антось пожаловал. Я тут займусь...

Только глянул Кастусь на гостя — сразу понял: дома стряслась какая-то беда. Дядька ссутулился, давно не бритое лицо почернело. В живых глазах горечь и растерянность, рубаха не подпоясана.

Племянник и дядька обнялись, поцеловались...

— Что? — спросил Кастусь, с тревогой думая о матери.

— Погорели,— тихо промолвил дядька и вытер слезу.— Корчму как языком слизало. Всю нашу сторону выкатило. Только гумно уцелело. Там, в гумне, протянем до холодов. За это время, глядишь, какую ни есть хибару поставим. Вот, племяш, как оно выходит: все одно к одному...

Новость, принесенная дядькой Антосем, растревожила Кастуся. Досаднее всего было, что он ничем не может по­мочь домашним в эту трудную для них годину. Был бы на свободе — иное дело. Поехал бы снова в Поповку, заработал бы за зиму сотни полторы. Да что там, на свободе он нашел бы способ помочь матери. А так сиди тут, труби в кулак, кусай локти со зла...

Кастусь понимал, что своими переживаниями домашним он нисколько не поможет, но и отмахнуться, известно, не мог. Невеселые думы привели к тому, что ему не спалось ночами, пропал аппетит, чаще нападала тяжелая и беспро­светная тоска. Старался не думать о беде, обрушившейся на их семью, однако наяву и во сне видел перед собою убитого горем дядьку Антося.

Брался писать