На простор - Степан Хусейнович Александрович

Полежал, пожалуй, какой-нибудь час. Не лежалось: пол жесткий, неровный, а что еще хуже — от него било в ноч зловонием, гнилью, мышами. Он сел, уперся спиной в сырую стену. В голове было пусто. Вспомнилось все же, что так и не написал Алесе. Она переберет все, размышляя, по­чему от него нет ответа, но о настоящей причине никогда не догадается. Никогда! Он усмехнулся и принялся в уме, без карандаша и бумаги, сочинять для Алеси стихи о карцере:

У нас жутко, словно в гробе,

Мрак промозглый, сырость, смрад.

Мы лежим в бессильной злобе,

Подостлав под бок бушлат...

В обед принесли ведро воды и кусок хлеба. Поздно вече­ром снова отворилась тяжелая железная дверь. В темноте послышался голос Пикулика:

— Не спишь, Мицкевич?

— Нет.

— Как ты тут? Держи-ка еще один бушлат... Один будет под бок, вторым накроешься...

Целую неделю провел Кастусь в подземелье, во мраке и одиночестве. Все бы ничего, если бы не эти смрад и сырость. По ночам он иногда просыпался от того, что нечем было дышать. Все время снилось, будто кто-то, всем весом нава­лившись на грудь, душит его.

Тюремная камера после смрадного и темного карцера показалась верхом житейской роскоши. Кастусь мог теперь на собственном опыте убедиться, насколько относительно человеческое представление о счастье. Вчерашний ад сегодня казался раем...

Двенадцатая веселыми возгласами встретила своих чет­верых страдальцев. Их приветствовали как настоящих героев. Радостно было снова увидеть товарищей, слышать их шутки. А тут еще Кролик:

— Мицкевич, танцуй!

Кастусь увидел в руке у старосты целых три конверта и пустился в пляс. Но его тут же повело в сторону, закружилась голова, и он упал на свой сенник.

Одно письмо было из дому, второе — от дядьки Язепа из Сибири и третье — от сестры Михалины, местное. Кастусь сразу забыл про свои мучения в карцере.

На той же неделе возвратился из лазарета Иван Сорока. Двенадцатая камера была в полном сборе. Но ненадолго.

Вскоре в Минском тюремном замке произошло такое, о чем заговорил весь город и даже вся губерния.

Началось с того, что начальник тюрьмы получил по почте смертный приговор, оформленный по всем судебным правилам. Письмо было доставлено на дом. Стремясь показать что его не запугаешь, Славинский в тот же день обежал все камеры, тыкал «приговор» старостам под нос и допытывался:

— Хотите меня шантажировать? Не выйдет! Не боюсь!

А спустя два дня, под вечер, по всей тюрьме прокатилось:

— Убили начальника!

Еще никто в точности не знал, как это произошло и вообще произошло ли, а тюрьма уже ходила ходуном. Арестанты кричали, молотили в двери кулаками, свистели — каждый как мог высказывал радость и ликование.

Только утром стало известно, что Славинский дея­тельно убит. Вечером он вышел за ворота тюрьмы и едва сделал несколько шагов, как кто-то дважды выстрелил в него из револьвера: одна пуля пробила грудь, вторая попал в голову. Там, у ворот, он и испустил дух.

Весь день в двенадцатой служили «молебен» по рабу божию Петру. «Отпевали» каждый на своем языке: по-белорусски слово произнес Кастусь, по-русски — Дурмашкин, по-польски — Шпаковский, по-еврейски — Лейвик. Потом Славинского хоронили «поп», «ксендз» и «раввин». Из одеял были сделаны приличествующие случаю убранства, из бумаги — головные уборы и другие причиндалы, за кадило «попа» сошла тюремная медная кружка, подвешенная на шнурках.

— Туда ему и дорога-а-а! — тянул басом «поп».

Хор подхватывал:

Хлопцы, спявайце!

Недавяркі, спявайце!

Охо-хо-хо-хо!

Еще через день в тюрьме был «большой шмон» — проверка. Трясли сундучки заключенных, сенники, ощупывали каждый шов одежды, заставляли раздеваться. Стихи Кастуся были в надежном тайнике — дома у Пикулика. Но при нем были деньги, целых пятнадцать рублей, в то время как дозво­лялось иметь не больше рубля. Досадно будет, если отни­мут. А куда их девать?

У Кастуся за зиму отросла густая и длинная борода. Может, попробовать? Он спрятал в бороде свои и Дурмашкина деньги, маленький перочинный ножичек Лейвика. Когда проверка кончилась, староста камеры сказал:

— Ну, Мицкевич, знай: была борода твоя — стала наша!

В Добромысленском переулке

Что ни поп, то своя молитва. Что ни начальник тюрьмы, то свой набор издевательств над людьми.

После убийства Славинского арестантов принялись тасо­вать: для одних менялся только номер камеры, другие же вообще очутились за стенами замка. Мицкевич и еще семеро «крепостников» (так называли осужденных к заключению в крепости) попали в женскую тюрьму в Добромысленском переулке, неподалеку от Брестского вокзала.

Прежде здесь держали краткосрочников, а после знаме­нитого манифеста 17 октября 1905 года рядом с небольшим, красного кирпича корпусом выросло два уродливых строе­ния. Их наскоро обнесли высоким забором, окна затянули колючей проволокой, и милости просим — получился новый «казенный дом». Сюда переселили женщин из замка, ибо там стало тесно: очень уж много поставляли «жильцов» судеб­ные учреждения края. Архитектор Пищалин, строивший тю­ремный замок, должно быть, не думал, что в нем будет так завозно.

Теперь стали отселять оттуда и мужчин.

В тюрьме как в тюрьме — человек всегда на привязи. Но на новом месте были свои неудобства: во-первых, вовсе перестали доходить письма, во-вторых, почему-то никого не пускали на свидания, даже самую близкую родню. В пищалинском замке хозяйничал Дождик, здесь — старший над­зиратель Алейчик. У этого тюремного «батьки» — свои законы, свои правила, свои более строгие порядки.

Там, в замке, от утренней до вечерней поверки камеры нараспашку, можешь на своем этаже и в своем отсеке хо­дить в гости к соседям. Здесь же клетка весь день на замке. Там «крепостники» пользовались определенными приви­легиями: можно было ходить в своей одежде, самим закупать продукты и кашеварить (для этого отпускалось десять копеек на человека), в каждой камере был свой самовар. На всем этом Алейчик поставил крест...

Зато здесь, на тюремном дворе, раз, а то и дважды в день показывалась Беатриче — дочь старшей надзирательницы женского отделения Соловьевой. Это была необыкновенно красивая, хорошего роста и сложения девица лет двадцати. Со вкусом одетая смуглая красавица появлялась всегда в полдень и неспешным шагом шествовала через весь двор в краснокаменное здание, где властвовала ее мамаша — лю­тый и дикий зверь. Как звали дочь надзирательницы, никто не знал, но Кастусь, впервые увидев ее, гордую и прекрасную, сказал:

— Идет Беатриче... Кто читал сонеты