На простор - Степан Хусейнович Александрович

— не писалось, читать — ничего не задер­живалось в памяти. Слонялся из камеры в камеру, садился играть в шахматы или в карты. Но никак не находил покоя, не мог заставить себя не думать о домашних делах. Такова уж, видно, натура человеческая.

Окончательно пасть духом не дали друзья-учителя. Едва зазвонят в новом костеле, красная громада которого вид­нелась за старыми липами, как Кастусь поднимался, кормил крошками голубей и принимался ждать, кто сегодня придет к нему.

Первыми приехали студенты Виленского учительского института Лукаш Горбацевич и Константин Савчук, потом Александр Райский, за ним Михась Пальчевский.

И вот объявился наконец долгожданный Сымон Само­хвал. Хотел было Кастусь устроить ему добрую проборку, но едва увидел знакомый нос-чайничек, как вся обида на друга пропала. Сымон рассказал о своем житье-бытье, дал адрес учителя Жука, написавшего прокламацию, за которую угодил Кастусь на казенные харчи. Яков Безмен знал этого Жука и послал ему письмо-карикатуру: большой черный Жук выводит пером: «Дарагія таварышы!» (так начиналась та листовка), а рядом человек несет три громадных креста, на верхнем из них написано: «Тот грехи наша понесе, и язвою мы его исцелехом».

Кто принесет передачу, кто ссудит деньгами, но самым дорогим для Кастуся было свидеться с друзьями, посмеяться, услышать о том, как живется на воле. Кончились визиты учителей — косяком пошли знакомые по редакции.

Редактор Власов с присущим ему юмором рассказывал виленские новости, смешно пародировал тамошнего цензора, шепелявого немца Кеммерлинга. Но особенно ярко и живо он излагал историю о некоей черноволосой полесской «принцессе»:

— Она Марина Мнишек, а я Дмитрий Самозванец, не по­сягавший ни на какую корону. Весна, поют жаворонки, выводят трели соловьи. Вдруг родители моей любезной, като­лики, узнают, что жених православный, да еще издает какую-то там белорусскую газету. Приговор таков: сердца тянутся друг к другу, но политика разлучает... Вот был бы он хоть акцизным чиновником!..

Еще через несколько дней заглянул Антон Левицкий, выступавший на страницах «Нашай нівы» под псевдонимом Ядвигин Ш. Веселы были его рассказы, весельчаком был он и сам — среднего роста, лет под сорок мужчина в простень­ком поношенном костюме. Привез он Кастусю поклон от Янки Купалы...

Так в тревогах, заботах и встречах со знакомыми мино­вало лето. На тюремном дворе ветер сметал первые осенние листья, когда Кастусь снова извлек из сенника заветную тет­радку, куда записывал рождавшиеся в тюрьме строчки. Про­бежал глазами одну страницу, другую:

Вобразы мілыя роднага краю,

    Смутак і радасць мая!

Што мае сэрца да вас парывае?

    Чым так прыкованы я

К вам, мае ўзгорачкі роднага поля,

    Рэчкі, курганы, лясы,

Поўныя смутку і жальбы нядолі,

    Поўныя сумнай красы?

Прошелся Кастусь по камере раз, прошелся другой в разбрелись кто куда. На нарах лежал один Терешка: ему нездоровилось. В соседней камере горланили арестанты-уголовники: у них вечно какие-то свои забавы.

«Сегодня же годовщина!» — вдруг вспомнил Кастусь,

Чтобы убедиться, что сегодня именно 15 сентября 1909 года, он взглянул на стену, где велся календарь. Так и есть, сегодня ровно год, как его упекли в каталажку! Значит одну треть отбухал. Пройдет зима — будет половина срока, а там и второй сентябрь.

Лежа на сеннике, Кастусь вспоминал, как год тому назад решалась его судьба в суде. Все вроде шло к тому, что удастся выйти сухим. Об учительском съезде говорилось от­носительно мало, следствие крутилось вокруг напечатанных на гектографе листовок, причем выводы экспертов касатель­но того, кто их писал, расходились. Кастусь виновным себя не признавал, адвокат Петрусевич выступил хорошо. Поэтому у Кастуся была надежда, что его оправдают. В перерыве между заседаниями он сходил на Захарьевскую, перекусил в харчевне, а возвращаясь в суд, купил даже новые ботин­ки — те, что были на ногах, промокли. Сейчас смешно и горь­ко подумать, как он был наивен. Рассчитывал на одно, а вы­шло совсем другое. Вспомнилось еще, как желторотый мо­локосос-околоточный, услыхав, что Кастусь должен быть взят под стражу, подбежал и цап его за руку.

— Ты чего, петушок, хватаешь? — огрызнулся тогда Мицкевич.— Не бойся, не сбегу!..

Думал о печальной годовщине, а в голове уже склады­вались строки:

Нешчаслівы дзень прыдаўся:

Волю я ў той дзень хаваў...

«Беларусь надо поднимать...»

В соседней, большой, как казарма, камере в середине лета 1910 года появился новый человек в суконной свитке и юфтевых сапогах с высокими голенищами. Худое загорелое лицо с темными пронзительными глазами, длинный нос, боль­шие усы и черная жидковатая борода, горб на спине и как бы слегка выдавленная вперед грудь, из-за чего казалось, что у него вовсе нет шеи, сам роста небольшого, а руки непомер­но длинные — таков был облик нового заключенного.

Его имущество составляли два тяжелых, только поднять, самодельных сундучка, запятнанный краской плоский чемо­данчик и мешок каких-то суковатых деревяшек. Держался в камере на удивление смело, осваиваться ему не было нужды. Тихонько насвистывая какую-то веселую мелодию, он в пер­вый же день оборудовал себе в светлом углу камеры рабочее место. Один сундучок, раскрытый и подвешенный на стене, превратился в удобную полочку с набором самого раз­ного инструмента. Там были плоские и фигурные стамески и стамесочки, долота и долотца, большие и маленькие напиль­ники, какие-то еще штуковины. Второй сундучок служил владельцу стулом.

Горбун ловко орудовал своими хитрыми причиндалами, и на глазах изумленных острожников поочередно явились на свет деревянные фигурки мальчика, собаки и кошки. Посмотреть, как вырезает игрушки новичок, собралось мно­го любопытных, подошли также Кастусь, Яков Безмен и сапожник Ицка Мордухович. Смотрели, смотрели, а потом Яков и говорит:

— Какой мастеровитый у нас подобрался народ! Один работает шилом, второй стамеской, а третий пером.

— Кто это у вас работает пером? — поднял голову горбун.

— Да вот Мицкевич, бывший учитель,— ответил Яков и добавил, указывая на Кастуся: — Он же Якуб Колас, Тарас Гуща, Тамаш Булава — всех его имен не счесть...

— Якуб Колас? — вскочил новичок.— А я Казимир Костровицкий, или иначе Карусь Каганец... Может, кто слышал?

Новые знакомые заключили друг друга в объятия.

— Коль вышло такое дело, то на сегодня хватит.— Каганец развязал фартук и повесил на стену рядом с по­лочкой.— Вот, брате, где нам довелось впервые увидеться. А ты молодец, хлопче! Славные стихи пишешь! Ой, сла-а-авные!

— Да и у вас, дядька Карусь, есть не хуже. «Кабзар», к примеру.

— Недосуг мне стихами заниматься,— махнул рукой Каганец.— Да и, скажу тебе, человече, не пишутся стихи, когда дети голодные плачут.

Долго беседовали они в тот вечер — до