Кабак - Василий Викторович Казаринов

- Ну надо же, какая досада, - расстроилась она. - А я столько билась над этим образом.

- Да, я тебя опознал. Ты единственный мой соотечественник в этом городе. Прямо с вокзала я направился в дешевый пансионат, ты открыла мне дверь и попросила закурить.

Она прикрыла глаза и вспомнила: да, примерно так оно и было. Правда, не на лестничной клетке, а во дворе - ну, да это мелочи.

- Что ж, мы выяснили наши генетические корни, - подвел итог Панин. - Довольно на сегодня. Присядем к столу, отдохнем. И допьем наше крепкое и горькое вино.

- Ты и так прилично выпил, - ей стало не по себе, когда он с решительным видом тронул с места.

Он отмахнулся: вольному воля, моя тачка, куда хочу, туда и еду.

- Ты сможешь доходчиво изложить эту философскую доктрину гаишникам?

Он притянул ее к себе, поцеловал в щеку: мы осторожненько, огородами, огородами и - к Котовскому.

Если к Котовскому, то лучше не соваться на Садовое кольцо, а - огородами, огородами - выбираться к набережной, вероятность наскочить там на дорожный патруль меньше.

- Значит, к Викентию? - спросила она.

- Выходит, так.

Он встретит их заспанный и, будучи человеком добрым, милосердным, кивнет - заходите - кутаясь в махровый халат, пройдет в комнату, соберет на скорую руку что-нибудь закусить, сварит Панину крепкий кофе, а себе и Мусе нальет водки из большой пластиковой бутылки, и, усевшись в свое большое кресло напротив бюро, будет с интересом наблюдать за Паниным, который сосредоточенно перебирает у стеллажа коробки с кассетами, наконец он выберет искомое, и сунет черную коробку в кассетоприемник.

И через некоторое время на экране вспыхнет:

BERLIN, 1931,

а они едва досмотрят это кино до середины, ибо откровенно заскучают: им этот текст слишком хорошо известен.

Он вызубрен назубок и почти до самого конца отыгран.

Провожая их, Викентий сунет ей в сумку эту бутылку «Mc Cormic»... Так себе водка, в меру дрянная и канцерогенная в меру, ну, да и черт с ней; сидя в этот поздний час на кухне в совершенных потемках, они слышали только звук падающей в мойку воды из крана, а вкуса не слышали, пили потихоньку, и не пьянели.

Твою-то мать, говорил из темноты Панин, у меня такое ощущение, будто мы опять, как в детских снах, играем в фанты, и до чего же все-таки сволочная игра, если разобраться, ведь в самом деле вечно выпадает: фанту безголосому - песенку спеть, а неграмотному - прочесть по книге Гамлетов монолог, безногому - польку сплясать... Слышно, как льется в рюмку водка, и он продолжает: черт с ним, если уж так устроена жизнь. Но мне другое любопытно: этот текст, мы с тобой увязли в нем по самые уши, тут мы похоже, центральные действующие лица.

- Закурить хочешь?

- Смерть как покурить хочется!

- На.

- А что за сигареты?

- SOVEREIGN...

Теперь она понимала, отчего Панин притормозил тут, неподалеку от дома, у ночной палатки, и купил красную пачку с изображением старой английской монеты, хотя в бардачке валяется блок Monte Carlo...

Он знал, что выбрать, SOVEREIGN - это единственные продающиеся в городе настоящие английские сигареты.

Ведь именно с настоящего английского табака и началась эта история, женщина спросила у мужчины: «Сигаретки не найдется? Я просто умираю!» - и он угостил ее английской сигаретой.

- Ну дай сигарету, я просто умираю...

7

 Дай, братец, с этой затяжкой мы станем отматывать назад историю мужчины и женщины, они случайно встретились у дверей дома, где предстояло им провести кусок жизни, большой ли, в версту длиной, или сантиметровый - этого сказать никто не может, потому что календарное время, рассеченное на часы, дни и недели, их не волновало... Они плохо представляли себе, что было с ними прежде, не утруждали себя мыслями о будущем, пили вино, предавались любви, чему-то радовались, о чем-то сожалели, словом, просто жили: в огромном городе, который был им чужим и где они остро чувствовали себя иностранцами. Но вот что странно: фрагменты бытовых материй, окутывающих мужчину и женщину, - то в кабаке, то дома, то на улице, то в гостях - странным образом отыгрывались, точно в кривом зеркале гротескную копию отливая, в некоем параллельном пространстве, отстраниться от которого ни он, ни она были не в состоянии. И в этой раздвоенности, последовательном разрушении целой основы, чем дальше, тем больше угадывалось ощущение тревоги. Хотя, возможно, тревога зрела уже в самих голосах, шумах и движениях огромного города, который со стороны напоминает гигантский многопалубный корабль, попавший в сильную качку и изнемогающий в борьбе с расшатанным океаном; и ведь все прекрасно слышат опасные стоны в спайках корпуса, и все ведь чувствуют усталость металла, но продолжают жить, как живется: пьют, жрут, обтирают крахмальным манжетом сальные рты, рыгают с пережора, блюют, устраивают кабацкие потасовки, делают деньги, молча совокупляются с дешевыми женщинами и женщинами дорогими, хохочут над плоскими и вялыми, как грудь старухи, остротами, умиляются скабрезностям, искренне рыдают над опереточной страстью - а корабль все плывет и плывет, стремясь к последней волне, которая этот город опрокинет, недолго ждать осталось, ибо предваряется эта история зловещим титром «BERLIN, 1931». Ну а покуда почтенная респектабельная публика, нося над столом фужеры с Turkenblut, созерцала вторую ипостась собственного бытия, воплощенную в сценических темах - Аравийские ночи или Женский кетч, Две девушки и один мужчина или Деньги заставляют мир вертеться - мужчина и женщина пытались жить своей жизнью, когда их мучило похмелье, они поправляли здоровье фантастическим напитком «Устрицы прерий», приготовленным из джина и яичного желтка, а если им приходила охота дать волю своему природному инстинкту, они забегали в тоннель под железнодорожным мостом и заходились в истошном крике. Им хорошо было лежать в постели, постель занимала большое место в их жизни, прислушиваясь к движению мужской ладони от бедра к животу, а потом выше, к груди, женщина спрашивала: «Мое тело не возбуждает в тебе дикую страсть?», а наутро мужчина, напрягая шарик бицепса, отсылал вопрос в обратном направлении: «А мое тело не возбуждает в тебе дикую страсть?» Иногда они дурачились по этому поводу: «Тебе приходилось спать с карлицей?», - спрашивала она, и он согласно кивал: «Один раз приходилось, но романа у нас не получилось».