Кабак - Василий Викторович Казаринов

- Нет. Не думаю.

- Я, сказать по правде, тоже, - кивнула она. Нежно опустив крышку на место, она некоторое время стояла в раздумье, покусывая ноготь и глядя в пол, встрепенулась, прошла шкафу, выдвинула ящик, покопалась в нем - он отвел взгляд, чтобы не соглядатайствовать женщине, копающейся в нижнем белье. Наконец, она оповестила:

- Можно.

Она облачилась в трусики и темную майку с длинным рукавом, сидевшую на ней плотно, точно вторая кожа, и вот едва заметно шевельнула плечом, и неясно было, то ли это крохотное движение содержало в себе знак пробуждения, то ли, напротив, сигналило о погружении в прострацию... Скорее всего последнее - он прикрыл глаза, но когда слегка приподнял веки, на прежнем месте ее не обнаружил. Теперь она стояла на приземистом пуфике, обтянутом истершейся кожей.

Он не взялся бы судить, для каких целей используется этот круглобокий, напоминающий сплюснутый в полюсах шар, предмет; скорее всего набит он то ли опилками, то ли старым тряпьем и служит подобием стульчика, на который можно опуститься, уложить подбородок в ладонь, и тупо глядеться в зеркало.

Поначалу ничего не происходило. Ничего - перед тобой стоит в трусиках и маечке хрупкая маленькая женщина, просто стоит, вопросительно на тебя глядя, что ж такое бывает, когда ночь с ее предельно ясным текстом тает и на ее месте утверждается серого оттенка утро, сплошь размеченное вопросительными знаками, и то, что ты видишь перед собой, есть не более, чем один из них... Однако в лице ее начала проступать не имеющая точного толкования улыбка.

Что-то случилось. Какая-то неведомая сила заставила его усесться на кровать. Нет, не то. Взгляд его упал на приземистую, крепкую табуретку. Ухватив табуретку за ножку, он поставил ее перед Мусей.

- Какой ты сильный! - восхищенно прошептала она.

- Почему ты так решила?

- Ты можешь одной рукой ворочать гигантские валуны.

Он кивнул - да, могу - сел, широко расставил ноги,

и упер локти в колени. Она понимающе опустила веки.

Ее тело пришло в движение. Хотя назвать это просто движением он бы не рискнул - это было распускание в женщине, пластику которой, манеры, жесты и настроения он уже слишком хорошо успел изучить, какого-то нового начала.

Да, в этом плавном ходе правой руки все выше и выше, в развороте кисти - резкий излом сустава, трогательное, просящее выражение обращенной к небу ладони, и опять излом, теперь уже пальцев - в этом выстраивании руки в форму настороженной кобры. И в этом наклоне головы к левому плечу, приподнимающемуся вслед за движением левой руки, принимающей форму латинского «зета», легком смещении бедер вслед за ускользающим центром тяжести - во всем стояло выражение хрупкости, неустойчивости.

Да, она старательно, с великим усердием выписывала какой-то туманный пластический санскрит, и наконец поставила финальную точку, и только какой-нибудь законченный идиот не смог бы перевести этот пластический текст на доступный нам язык и не увидеть того, что обязан был - и хотел - увидеть: хрупкая, ломкая цирковая гимнасточка балансирует на валкой, неустойчивой опоре, на шаре.

- Сейчас я упаду, - сказала она. - Девочка не может бесконечно балансировать на шаре.

- Нет, ты не упадешь, - он поднял ее на руки, отнес в постель; ему показалось, что она почти ничего не весит. - Все хорошо, но я-то вряд ли гожусь на роль гигантского циркового человека. В его кошмарной спине уместится три таких, как я.

Какие мелочи, мягко парировала она, прикрыла глаза и запрокинула голову.

11

 Когда он проснулся, она сидела на пуфике перед зеркалом. Он набросил ей на плечи халат - в комнате было прохладно, дом старый, отопление едва дышит. Она не обратила внимания на жест доброй воли, сидела, слегка раскачиваясь и приоткрыв в глубокой задумчивости рот, и смотрела на него пустым взглядом, формой напоминающим широкое блюдце антенны «Кросна» - видит весь космос сразу и ничего конкретно - от уголка глаза пустились врассыпную мелкие морщинки, пробежали короткую дистанцию и тут же впитались в точку старта. Похоже, она рассматривала что-то, находящееся в углу комнаты. Там на бельевой тумбе стояло нечто квадратное, укутанное солдатским одеялом.

- Он не работает, - пояснила Муся. - Старенький уже. «Рекорд». На пенсии. Надо бы давно вынести на помойку. А все почему-то жаль.

А что, пожалуй, подумал он. Это же универсальный язык, доступный последнему дебилу, и кроме того он благотворно влияет на городскую среду, не даром же хитроумные японцы завалили городской рынок своими биологическими аппаратами Samsung: и распускаются вблизи него цветы, и не грустят домашние животные.

12

 В том, что есть смысл «надирать Максу задницу», она всерьез засомневалась. Выходные приближались, Панин ушел на дно, то есть сутками сидел у Васи дома и насиловал компьютер; пару раз он звонил и сообщал, что вошел в образ настолько, что выбраться из него уже не в состоянии, и потому, как честный и добропорядочный выпускник Оксфорда и «почти профессор» хочет сделать хотя бы часть заказанного перевода.

Поводом к его звонкам, впрочем, служили скорее деловые мотивы: высокохудожественная книжка про Клео изобиловала множеством сугубо гинекологических метафор, и Панин, будучи переводчиком дотошным, обращался с просьбой разъяснить те или иные нюансы, касающиеся женского полового органа в частности и женского полового инстинкта в целом.

- У меня такое впечатление, что автор посвятил свою жизнь осмыслению влагалища как некоего космически-бездонного, безначально-бесконечного фантома, способного самостоятельно мыслить и питать материей духа целые цивилизации.

- Симпатичное умонастроение, - отметила она.

Едва она повесила трубку, как раздался звонок. Это была Кукушка.

Кукушка страшно рада, что они так, невзначай, повстречались на художественной вечерушке, но эти торопливые обнимания на ходу ее не сильно вдохновляют, поэтому Муся должна зайти в гости. Куда? К ней в офис. Дел на сегодняшний день осталось совсем ничего, она быстро с ними покончит, и старые подруги отправятся в гнездо.

Заняться все равно было нечем.

Ее контора располагалась в самом центре, во внутреннем дворе тяжелого серого дома с узкими и высокими, готического фасона окнами. Подъезды во внутреннем дворе были сплошь улеплены бронзовыми бляхами с наименованием фирм - наверное, в этом старом квартале уже не осталось ни одной живой домашней души, и все прежние коммуналки оккупированы офисами.

Судя по всему, старая подружка не бедствовала, ее контора состояла из трех комнат, обставленных в духе