Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

Правда, Жан-Пьер хочет как можно скорее и не любит большой суеты… Но он же известный скромник! Не будем его слушать. Ты же хочешь настоящее торжество, правда? Знаешь, когда он был маленьким, он никогда не любил быть в центре внимания… И семейные праздники были ему в тягость…

И она принимается снова рассказывать Веронике о детстве сына. В ее словах звучат ностальгические нотки и нежность, как когда-то в Москве, как недавно — под бокал Côtes du Rhône.

Вероника почти не слушает. «Что делать? — в голове носятся разные мысли, наталкиваясь друг на друга. — Какого черта? То есть тут принято ждать год, чтобы что? Почему нельзя сейчас расписаться в префектуре или где тут регистрируют брак, а потом уже городить торжественные замки с банкетами? Луиза думает, что мне двацать лет и я мечтаю о фотосессии с фатой? Нет, конечно, такой случай заслуживает праздника, семейного застолья, но почему никто меня не спрашивает»?

Вероника рада, что звонит телефон и ей можно сбежать в свою комнату. Что-то есть неправильное в этом ожидании, в отсроченной дате ее легализации. Ведь Луиза сама подтвердила, что и Жан-Пьер не любит многолюдных торжеств. И как она будет жить здесь почти год без работы, на птичьих правах? Нет, она так не может. Если только вернуться на это время в Москву и ждать. Вероника не хочет, нет, ни за что, ведь она уже возвращалась, чтобы собрать вещи и оставить в прошлом то, что больше не держит.

Накрывает ощущение проигрыша. Она представляет лицо тетушки, сочувствие сквозь еле скрываемый триумф, что-то типа «вот я же говорила». Вероника слышит ее ворчание, которое как будто под нос, почти про себя, но так, чтобы поняли те, для кого оно предназначается: «Ох, племянница моя родная, вот ведь как получилось — поболталась не пойми где и таки вернулась… Ну-ну… Но не беда! Что ж, оно и изначально было понятно. Люди-то чужие… Размах был на рубль, удар на копейку… на евроцент…»

Может, конечно, все станет, как прежде и Лена ей поможет вернуться в контору на полную ставку. Лицо Лены тоже возникает, как при их последней встрече, — над стойкой бара в звонком шуме позолоченной молодежи вокруг. Она видит, как складываются Ленины красивые брови домиком с выражением скрытой радости и понимания, которому Вероника ни на секунду не верит. В общем, стыд.

А вдруг, когда она уедет, все исчезнет: и Луиза, и Жан-Пьер, и Франция? Нет, она обязательно поговорит с женихом, чтобы скорректировать наполеоновские планы Луизы. Покидать эту большую квартиру в шестом округе она не намерена, даже на время. Надо не забыть, правда, об условиях своего здесь существования. А то она расслабилась, поплыла по ронскому летнему течению… А между тем только накануне мадам ей напомнила:

— Véronique chérie, давай съездим с тобой в Женеву — развлечемся, а ты штамп в паспорт получишь на границе. Выехала — въехала… Теперь стало легко. И у нас все должно быть официально. Если одноразово можно пребывать во Франции три месяца, то уж будь добра, соблюдай правила! Не забывай! Виза длинная — это, конечно, здорово, но правила-то есть правила! Швейцария недалеко. Она подписала соглашение с шенгенской зоной, так и в Москву тебе рваться не за чем… И никто не придерется!

Луиза устала. Ей кажется, что она не рассчитала силы. Чужая женщина, которая поначалу показалась ей находкой и ключом к счастью, оказывается менее податливой. «Как все же тяжело, — размышляет она, сидя в одиночестве в своем будуаре, — налицо недостатки советского воспитания, которые сложно исправить. Ведь благодарила, в глаза заглядывала, старалась… Нет, это все чужое влияние! То эта барменша, то теперь еще какая-то русская… Жан-Пьер, я же для тебя стараюсь! Поухажавал, свозил ее в Париж и на море — и все, что ли? Что бы ты без меня делал… А Véronique мы будем учить, ничего, все сложится. Нет, я не раздражена, пусть она ходит по квартире, пусть даже душ принимает, как хочет. Терпение! Ведь цивилизованность — это «стремление превратить всякий случай несогласия в согласие…»[3]

глава 14.

Настоящее и будущее

Она много читает в это время. И это не имеет никакого смысла — Веронике не удается закрепить в памяти чужие слова, пробиться к их смыслу. Она видит не цвета, а оттенки, слышит не звуки, а эхо. Она как будто попала в роман без сюжета, наступила ногой во что-то многослойное, топкое, скажем в Пруста. И все вокруг становится самим временем, обтекающим ее, колышущимся под руками. Утраченным временем. И его невозможно ухватить, задержать, остановить. Лучше бы присылали работу, но Москва притихла. Ирина написала Веронике, что уезжает в отпуск, на Кипр. «Отдыхай тоже пока, — добавила с легкостью, которая читалась в улетающих куда-то в синеву коротких предложениях, — через пару недель завалю тебя интереснейшими материалами»! Зависть, маленькая, но колкая, царапнула в тот момент Вероникино сердце, и она захлопнула компьютер. «Вот и хорошо, есть время читать и думать», — сказала тут же сама себе.

Вероника откладывает книгу, название которой ей ни о чем не говорит. И смотрит в пустоту. Ожидание, неясное, пугающее, размазано по сердцу широкими мазками. Когда Вероника всматривается из своего окна в вечереющее небо или подхватывает мерцание далеких, близоруко расплывающихся звезд, она как будто парит над домом, над шестым округом, поднимается выше, выше… И почему-то в эти моменты даже Жан-Пьер, по которому она скучает, остается где-то внизу. Сначала робко, потом все настойчивее Вероника сама становится предчувствием, перед чувствием чего-то особенного, нового, но она уверена — обязательно счастливого.

Маржори нет в Лионе. У нее постоянно какие-то дела, она отвечает на звонки Вероники немного рассеянно и обещает перезвонить, когда вернется. Вероника обращает все свое внимание на Жан-Пьера. Как-то вечером она набирается смелости и спрашивает у него, кто его друзья, с которыми он запирается в комнате. Он строго на нее смотрит, ничуть не смущаясь, как будто давно ждал этого вопроса.

— Они мне помогают найти свое место в жизни. Ты ведь образованный человек, языки, литература… А вот ты Библию читала?

Вероника застигнута врасплох. «Конечно, читала», — она хочет сразу же ответить. Вот особенно эти места понравились, а вот над теми она долго размышляла. И так как ей всегда была интересна антропология, она пришла к выводу об отражении в древних текстах моментов становлении цивилизации с теми самыми законами, которые легли в основу монотеизма и современного общества…

Боже, нет, она этого не произносит. «Я буду выглядеть заносчивой, — обрывает себя Вероника, — той, которая, как дети говорят, самая умная, что ли… Не надо особенно о сложных