Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

Становится прохладно. Осень дает о себе знать. Улетай, шмель! Ты, видно, отстал от своей стаи и бродишь тут среди людей полусонный, полуживой. Вероника начинает подсчитывать, сколько месяцев она уже в Лионе, как давно знакома с Луизой, вспоминать, о чем мечтала год назад, три года назад. Тогда мать была жива. И еще раньше, в то распахнутое время, когда у них с Верой мечты были одни на двоих… Мелочное предательство-реванш сначала лишило ее Веры, потом друзей. Затем и вся московская жизнь, даже на новом витке с отвоеванной свободой, не насыщалась никакими красками, не давала надежды.

Если бы не Луиза, если бы не призрачная, но ставшая реальностью Франция, то сидеть бы ей и сегодня в офисе под надзором бездарной Лены и, если повезет, благодаря ей же выходить в свет, в люди, в чужие люди. Кому она нужна в России в свои тридцать с длинным хвостом и литературно-философскими излишествами? «Не позволяйте интеллектуалам играть со спичками»…[5] А ведь вон, даже у красавицы Насти с коровьими глазами не все получается… Нет, как раз у нее, у Вероники, жизнь несомненно складывается удивительным и счастливым образом.

глава 16.

Домашний вечер

Она ждала, что ее встретят, выскочат в прихожую, как собаки, виляя хвостами и в порыве любви радостно выхватывая взглядом руки, глаза, лицо. Представляла себе, как войдет домой, и дом полон звуков и вкусных запахов…

Вероника вспоминает, как переходила дорогу от троллейбусной остановки, ища взглядом окна, свои окна, в которых горел мягкий золотистый шторный свет. Пока поднималась по лестнице, ее охватывала почти детская надежда на вечернюю ласковую грусть уходящего дня. Стоя над мягким осенним Лионом, она видит квадраты пустых дворов между углами длинных девятиэтажек и себя, открывающую дверь в то, что тогда было ее жизнью. Память, память… Осень приносит особенные воспоминания, дымные, ностальгические.

Да, все так и было… Вероника заходила в прихожую, которую пробирало вокзальным сквозняком. Квартира тут же тихо делилась с ней жалобами, спертым воздухом одиночества и ожиданием обязательной беды. Тетка Полина, видимо, в тот вечер ушла задолго до прихода племянницы.

— Где шлялась-то? Поздно уже! Кто приходит домой в такое время? Самая деловая, что ли? — голос матери резкий, но в нем подрагивало волнение. Мать будто выдыхала своим ворчанием бесконечную проверку минутной стрелки, стряхивала страх. Ее всегда пугала перспектива остаться ночью одной, в полутемной квартире, без дочери, которая бог знает где. Мобильные телефоны появились не так давно, мать не привыкла. Она так и сидела в сгущающихся сумерках начала XXI века, накинув платок, как на перроне в ожидании поезда из простого прошлого.

— Ты же могла мне позвонить! Пришлось задержаться — проект заканчивали. Времени не чувствовала. Прости. А что, ты ждала меня? Полина уже ушла? Вы ужинали?

Вероника, конечно, и сама могла позвонить, но не подумала. И она тут же с наигранной радостью спешила на кухню, задавая вопросы и зажигая всюду свет. Становилось приятнее и легче. Вот если бы так же одним щелчком включить простоту и нежность в отношениях, которые скрипели ржавым колесом и никуда не приезжали. Но других не было. Тетушка не в счет, несмотря на всю ее помощь.

Мать и дочь жили, стоя напротив друг друга, как стянутые к границе войска. Каждая считала себя несправедливо обиженной и обделенной любовью. Каждая ждала этой любви. И слово, брошенное, как дощечка для переправы, рождалось неоперившимся, с робкой надеждой на мир. Но уже через пару минут оно было способно превратиться в очередную пулю, выпущенную в самое сердце и взрывающую его, заранее ранимое.

— А что за проект? Рассказала бы что-нибудь! Мне же интересно! Сидишь тут в четырех стенах круглые сутки… А ты приходишь и молчишь. Как в общежитии живем, — ворчала мать.

Вероника, на ходу стягивая свитер, пыталась разогреть себе что-нибудь незамысловатое на ужин. Что там осталось со вчера? Тетка Полина готовила невкусно, но это лучше, чем ничего. Как-то раз она сварила суп из салата оливье. Не то чтобы это такой рецепт, а чтобы зря не пропадал. Хорошо, что племянница вовремя заметила знакомо порезанные кусочки мяса, плавающие среди мутных майонезных разводов… Вероника, приподнимая кастрюльную крышку, принюхивалась. Вроде нынче там фасоль… Она толком не ела целый день. Мать тут же усаживалась напротив, подперев рукой щеку, и с ожиданием смотрела на дочь.

Вероника вспоминает яркий свет на кухне, мать за столом и себя, готовую ко всему, но пока просто очень голодную. Что она отвечала? Что-то про новый проект, про то, какой придумала заход, свежий и неожиданный… Вот она выключила микроволновку и достала оттуда тарелку.

— А Полина говорит, что эта твоя машина вредная! — сообщала мать, несмотря на то, что вчера говорила ровно то же. — Волны у нее пронизывают продукты и радиоактивны. Вон, плита стоит нормальная, как у всех. Газа, что ли, нет? Все по-своему хочешь, по-новому…

Вероника поставила полную до краев тарелку на стол, чуть расплескав суп.

— Вот, неумеха к тому же. Я ж говорю: поставила бы кастрюльку, подогрела и поела. Нет, ей вот нужно обязательно в эту печку засунуть… И что? Все выливается, донести даже не можешь, а еще и вредно!

Вероника покорно встала, взяла тряпку и вытерла стол. Потом бросила тряпку в раковину, но промахнулась. Вдруг на нее накатило раздражение, которое, смешавшись с усталостью, вылилось, как суп на стол.

— Все, хватит. Поговорили. Я же не… Я… Ты… Ты…

Не из-за одного, так из-за другого материного замечания она вскакивала, резко поднимала тарелку, расплескивая большими волнами, замирала с ней на секунду. Потом, метнувшись к раковине, кидала туда тарелку вместе с супом. Он взрывался желтым по стенкам, выбрызгивался на пол, как осколки гранаты. Фасолины грустно прижимались друг к другу, как дохлые маленькие рыбки на берегу.

Вероника снова чувствует запах лука, жидкого овощного месива, от которого ее подташнивает… Может, поэтому и подташнивает…

— К черту все!

Да, вечерние разговоры с матерью заканчивались почти всегда именно так. Вероника отрывала горбушку от длинного батона, резким движением распахивала холодильник, хватала упаковку ветчины и выскакивала из кухни. Слезы злыми каплями висели на подступах к краю, грозя затопить весь мир, который сузился до коридора и спасительной двери впереди.

— Ненормальная! — неслось вслед. — Пей таблетки! На людей кидаешься! Слова не скажи! А все от того, что мужика нет! Своего-то выгнала!

* * *

Вероника вздрагивает от того, что в дверь звонят. Луиза, наверное, забыла ключи. Морок московского прошлого рассеивается. Внизу шумит Лион голосами возвращающихся с работы людей, автобусными сигналами зазевавшимся