Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

Луиза, закутываясь в старую серую кофту, которую она обычно накидывает вечерами, движется вперед, вежливо, но немного брезгливо отодвигая детей, даже не поворачивает головы. «Какое самообладание»! — уважительно думает Вероника. Она благодарит мальчика, говорит, что не стоит беспокоиться, и идет вслед за мадам. Дети кричат ей что-то вслед, передразнивая ее акцент.

Внутри их встречает группа женщин в ярких африканских одеждах. У многих свисают торбы с грудными детьми. Они говорят все вместе, наперебой, машут руками и показывают куда-то вглубь, где начинается коридор с большим количеством дверей. Вероника еле сдерживается, чтобы не зажать нос от резкого запаха. В нем смешивается много всего, от чего она готова развернуться, прорваться сквозь толпу галдящих женщин и вырваться на улицу, на воздух. Ей вспоминается злополучный бразильский концерт, и она сглатывает поднимающийся снизу противный сгусток то ли утреннего круассана, то ли материализованного зловония. Нельзя допустить повторения того старого позора. Она старается дышать ртом и прячет руки в карманы куртки.

Луиза плывет кораблем в фарватере сквозь группы расступающихся женщин, притягивая, как козу на веревке, отстающую Веронику.

Комнаты оказываются даже не комнатами, а маленькими загончиками с узкой кроватью или двумя, парой табуретов, откидывающимся столиком, как в купе поезда, двумя полочками. На кровати в одном из углов сидит женщина. Луиза входит. Вероника за ней. Мадам голосом, не терпящим отказа, просит возмущенных сопровождающих выйти, направляя слегка их движение и не давая самым активным просочиться внутрь. Что с открытой дверью, что с закрытой шум остается прежним. Что-то падает. Плач детей и крики становятся громче, потом немного отдаляются. Вероника облегченно выдыхает.

— Мадам, — обращается к женщине Луиза, — я из ассоциации «Рука в руке». Мне сообщили, что у вас тут конфликт. Не могли бы вы рассказать вот этой даме, — она указывает на застывшую у двери Веронику, — что произошло. Она говорит по-русски. И мы тогда посмотрим, что сможем для вас сделать. Но для начала вы должны освоить наши правила и понять, как следует себя вести…

Женщина выходит из своего отрешенного состояния и вскидывает глаза на гостей, когда слышит Луизино «по-русски». Все остальное она пропускает мимо ушей или просто не понимает. Вскакивает на ноги и сразу, без лишних движений, оказывается почти вплотную к Веронике.

— Вы говорите по-русски? Я правильно поняла? — произносит она глубоким, но чуть дрожащим от волнения голосом.

Женщина пытается улыбнуться. Получается плохо, как-то криво, но ее глаза загораются одновременно надеждой и мольбой. Вероника кивает.

— Добрый день, — выдавливает из себя.

Она потрясена новой обстановкой, шумом этого человеческого улья и сочащейся отовсюду безысходностью. В этой комнате, отгороженной картонной перегородкой от коридора, Вероника чувствует себя препротивно, как будто вторгается в спальню с разобранной постелью. Это чужая личная жизнь. Если личная жизнь вообще здесь возможна. Правда, тут же напоминает себе, что только благодаря ей, ее русскому языку, возможно, получится помочь этой женщине. Она Веронике почему-то сразу симпатична. Хотя, может быть, просто потому, что другие обитатели этого места для нее непонятные, далекие, а эта своя. А еще она понимает, что эту женщину надо защитить.

— Я Лиза, Лизавета. Меня тут поселили… Беженка я… Я русская, но жила в Чечне, была замужем, потом бежала, когда война, потом муж оставил одну с детьми и ушел, в горы ушел. Одни приходили — я их враг, другие — тоже враг. Соседи меня прятали…

Женщина говорит скороговоркой, сжимая руку Вероники. По ее лицу начинают течь слезы, как будто давно ждали, когда можно будет вылиться. Лиза как будто их не ощущает, только иногда слизывает или смахивает, размазывает, как что-то непонятное, лишнее. Ее русые волосы стянуты в конский хвост, рубашка и спортивные брюки, похоже, ей велики. Вероника, не отрываясь, смотрит на нее, боится отвести взгляд. Ей кажется, что только так, держась за ее руку среди шума общежития и чужого мира, женщина может говорить.

— Она его избивала. Весь день по телефону… Ребенок плачет, хочет есть, хочет, извините, в туалет, а тут ведь выйти надо, туалет в конце коридора, общий. А она по телефону все время, днем, ночью…

Вероника понимает, что сейчас Лиза уже перескочила на причину скандала и речь идет о побитой ею африканке.

— Нам дают бесплатные телефонные карты и проездные бесплатные, можно поехать, но некуда тут ехать… Кормят, неплохо кормят, мне хватает. Они, эти женщины, устраивают какие-то праздники, поначалу звали меня. Но я не могу — пахнет сильно, они в еду что-то добавляют, специи, травы, не знаю, но мне тяжело. Да я не очень в том виде, чтобы праздновать, мне бы одной побыть… Я вот тут и учебник французского нашла… А она… Она ведь ребенка избивает! Как въехала, так началось. Сначала просто слышу — шлепок! Потом еще шлепок! Она его чем-то еще била, не рукой, тапком, что ли… Он плачет, на пол падает, просит что-то, воет иной раз — а ей не хочется с ним выходить, идти до туалета… А он же маленький… Не может терпеть… И мешает ей…

Вероника начинает понемногу, пробираясь сквозь бессвязную на первый взгляд речь Лизы, понимать то, что та пытается ей рассказать. Поселили беженок в этот приют, удобства в коридоре, кухня — одна на этаж. Стены тонкие — все слышно, как один большой барак. Соседка, молодая африканка, с малышом лет трех все время за стеной громко говорит по телефону, какие-то свои дела.

— Какие у нее дела? Понятно, какие. Все они либо с мужиками пробавляются, с теми, с которыми приехали и на которых жалобы за изнасилования писали, либо наркотиками промышляют. Но тут конкуренция большая, — Лиза понижает голос, — любые местные мальчишки им фору дадут, да и новым не так просто к раздаче пробиться. А так-то по паре сотен в день добывают… Ну и понемногу подворовывают, машины то тут, то там разденут, куда на первый этаж залезут, а то телефон украдут у кого…

И когда терпеть стало невозможно, а от криков мальчика у Лизы каждый вечер разрывалось сердце, она вломилась к соседке, схватила за что пришлось, вышибла ею дверь и почти дотащила до окна на кухне. Высота небольшая, но Лиза хотела тогда только одного — выбросить из дома мерзкую тварь с телефоном, подоткнутым под платок и прижатым к уху, и защитить ребенка.

— Я потеряла своих… Сына и дочь… Там, в Чечне, под завалами дома… Кто стрелял, не знаю. Год не разговаривала. Соседи с ложки кормили… А этой суке — ой,