Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

Она возвращается за стол и теперь пытается ухватить нить разговора. Видит, что Анжела тоже плывет, глядя на всех своими выцветшими, как ее платье, глазами. В отличие от пожилой женщины, которая любит всех и вся, Веронике очень нужно все понять и примерить на себя. Никто к ней не обращается. Она чувствует себя невидимкой, случайно подглядывающей тайный обряд, скажем, ордена иллюминатов. Но это не так. То Луиза, то очередной оратор нет-нет да скосит глаз на нее, на зрителя. Зритель здесь один — Вероника. Перед ней разыгрывается этот спектакль. Реплики тоже подобраны правильно, в лад.

«Так, хватит тут ломать комедию», — в Веронике просыпается московская Ника, которая хочет ясности.

— А откуда вы получаете деньги на проекты? Какая при этом выгода таким ассоциациям, как ваша? А у сотрудников стабильная зарплата? — Вероника решает смешать им карты, сделать ход конем, мысленно зажмурившись и стиснув руки под столом. Ладони становятся жаркими и потными.

Тишина накрывает столовую плотным прозрачным покрывалом. Все прекращают есть и передавать друг другу миску с салатом. Миска зависает. Вероника почему-то смотрит и смотрит именно на миску. И думает: сколько еще она провисит вот так над столом? Вероника следит неотрывно за дорожкой масла, которое стекает медленной каплей по стенке салатника, еще немного — и капнет на стол. Не капнуло. Застыло на лету.

Отвечать никто не собирается. Немного помолчав, сделав вид, что не было никакого вопроса, Луиза продолжает с прерванного места, как ни в чем ни бывало. Миска, покачиваясь, продолжает следовать своим путем. Ее подхватывает Анжела, которая, судя по всему, интересуется исключительно едой. Старая женщина вытирает тарелку хлебом и отправляет его в рот, промокая полотняной салфеткой подтеки на подбородке. Положив себе салатные листья, она ставит миску рядом с собой. Вероника продолжает следить за миской и Анжелой, как будто, отведи она взгляд, под пожилой дамой развалится стул. Она жалеет, что задала вопросы.

— Чем большему числу людей мы помогаем, тем глобальнее наш вес в обществе. И тем больше мы получаем поддержку и от государства, и от частных лиц. Да, в основном, это частные пожертвования! И главное — мы создаем ту модель социума, пусть небольшую, но такую, где люди видят выгоду в поддержке и помощи. Благотворительность — это достойно и в нашем обществе выгодно: людям сокращают налоги.

— Тебе сложно это понять, наверное, — продолжает назидательным тоном муж голубой дамы, которая раньше шепнула что-то ему на ухо, неодобрительно поглядывая на Веронику. — Ничего, что мы на «ты»? Заслужить доверие непросто. Ну а потом, со временем, я уверен, их доверие нам становится безграничным. Члены нашей ассоциации даже голосуют на выборах единым фронтом! И те, кому мы помогаем, не уходят в никуда, многие остаются с нами — и мы их ведем, можно сказать, к принятию правильных решений. Мы устраиваем дискуссии, объясняем, за кого стоит отдать свой голос, кого следует поддержать…

— Как это верно, как вы все правильно изложили, chér Christophe! — суетливо и как-то подобострастно перебивает его Луиза, бросив на Веронику взгляд, готовый прожечь дырку в ее тонком фиолетовом свитере с серебряной звездой на плече. — Наша Véronique приехала оттуда, ну оттуда, где еще нет такого понятия как благотворительность, где люди только что вышли из… из советского ментального заточения, comme de la prison! Вы же помните, они десятилетиями никуда не выезжали, ни в какую заграницу, у них не было возможности общаться с нами, с людьми западной культуры. Так вот, когда им разрешили выехать, после коллапса L’Union Soviétique, Советского Союза, тогда они только и смогли увидеть, как мы живем. Но ведь времени-то прошло совсем ничего! Да и нужно не просто видеть! Нужно в этом жить, впитать демократические, европейские ценности с молоком матери! Иначе дальше магазинов ничего не поймешь! Музеи, еда, уважение к личности в конце концов — им кажется, что все это прекрасно просто так! А сколько мы и наши предки боролись за то, чтобы оно так было!

«Да что ты! — Вероника-Ника не верит своим ушам. — А на хрена ты меня, такую дикую, пригласила сюда и хочешь сделать своей невесткой? Взяла бы ту, которая уже впитала все, что надо. Или дала бы Жан-Пьеру самому решать… Ведь ты даже отпустить его, почти сорокалетнего, от себя не можешь, с ценностями… Спокойно, подумаю об этом потом».

Она поглядывает на Жан-Пьера, молчаливого и напряженного. Видит набухающее несогласие. Это ее пугает. Вероника старается не обращать внимания на его наливающийся раздражением нос. Она хочет поймать взгляд жениха, перехватить до того, как выплеснется красным, как Côte du Rhône, несдержанная ярость и испортит подготовленный матерью вечер. Но Жан-Пьер не смотрит на нее и остается пока в стороне от застольного разговора.

Мсье Кристоф, нетерпеливо дожидающийся окончания Луизиной тирады, поводит плечом.

— Так дайте мне ей объяснить кое-что, мадам Луиза, дорогая моя! Вы же так хвалили ее, м-м-м, Véronique, так? n’est-ce pas? понимание, ее бескорыстное участие в нашей работе… А получается, вы уж извините меня, что в сердце нашей гостьи нет самого главного — доброты. Может быть, люди оттуда, из Восточной Европы, и правда те самые, из пропаганды, ну похожи на всех тех, о ком кричат ультраправые? Ну там польский водопроводчик, которому с расширением Евросоюза открыли путь, чтобы приехать и без всяких там стеснений отобрать работу у наших, наших с вами тружеников? Снизить цену за свои услуги и, даже, не побоюсь предположить, вообще работать по-черному? А деньги отсылать туда, в эту свою, как ее, Польшу?

— Да что вы, милый вы мой! Причем тут польские водопроводчики и всякие другие ультраправые бредни? Мы им будем противостоять! Сил хватит! Фашизм не пройдет! А Веронике просто надо объяснить, в чем наша сила! У нее ведь такая глубина образования! Она и Бодлера цитирует в оригинале!

Вероника, придав своему лицу смиренное выражение, сидит, как на приеме у психиатра, водя глазами то вправо, то влево. Остается только стукнуть молоточком по коленке… Наваливается обидная униженность, перемешиваясь где-то внизу, в желудке, с салатом. Она еле сдерживается, чтобы не ответить что-нибудь резкое этому мсье Кристофу, подчеркнуто вежливому, умеющему говорить гадости уважительным тоном с оттенком пренебрежения. А Луиза? Как она Бодлера-то ввернула! Вроде бы комплимент, а чувство, будто грязью походя…

— Милая Véronique, я продолжу, если позволите! — Кристоф отмахивается от Луизы, как от мухи. — Так вот, я бы хотел объяснить, как все устроено у нас в жизни и в нашей замечательной ассоциации.

— А что это за ассоциация? — вступает вдруг тонким голосом Анжела, которая до этого момента занималась исключительно едой и согласно