Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

— Цыгане — христиане… Они, знаете, всегда исповедуют ту религию, которая доминирует в стране проживания… Так что тут религиозные столкновения не совсем…

— Правда? Не знала, думала, что они мусульмане, — удивленно тянет дама, нисколько не стесняясь. — Но это им не мешает воровать… Вон у моего знакомого залезли средь бела дня в дом, тут, в Лионе, на Montchat, через второй этаж, выломали окно и унесли разные ценности… Много, правда, не было — разные старые кольца, его матери, брали только золото… Представляете, бриллиант в платине не взяли! Приняли за серебро и стекляшку, наверное! Дикари! А так все белье вывернули наружу, матрасы стащили с кроватей, все вещи из шкафов повыкидывали… Деньги, наверное, искали. О банковских счетах они, небось, и не слышали! Кто сегодня держит наличные в доме? Да еще и под матрасом? Знакомый рассказывал, что полицейские даже не хотели жалобу принимать. Бесполезно, говорят. Таких случаев полно… Ничего из краденого все равно не всплывает — они раз и сразу через границу… С концами… Вот оно, расширение… Ни проверок, ни контроля… Вместо границы — проходной двор! Туда — ворованное, обратно наркотики, девки-проститутки…

— Ну что вы! Как будто другие не воруют! Вы говорите прямо, как националисты Ле Пен! — вставляет тихо Луиза, укоризненно глядя на даму в голубом.

— Нет, нет, я не… Мы как раз все против националистов… Мы с мужем всегда голосуем за социалистов! Но как отдать все свое, все наше на откуп разным восточноевропейцам? А этим, из Магриба? Тут вообще другой мир… Все смешать? Потерять французскую идентичность!

— Дорогая, ну что ты такое говоришь! Ты прямо уж, уж прямо… Не стоит тут… У нас в стране огромная нехватка рабочих рук! Нужно больше принимать мигрантов! Население стареет! Да и расширение с Румынией было нашей промышленности просто необходимо — они, «Рено», например, может, и другие тоже, поспешили сразу открыть там заводы! Это же инвестиции!

— Вот он, глобализм! И ты этому радуешься? Куда инвестиции? У тебя в рассуждениях сплошные несостыковки! Конечно, ты ж не живешь на зарплату! А наши рабочие? Им-то что делать? Если все наши заводы закрываются? Румынам, конечно, можно платить в три раза меньше! А эти, мигранты из Северной Африки? Приехали сюда и пошли тебе прямо на производство! У нас треть населения не работает и сидит на пособиях! А деньги шлют в свои страны! Знаете, я тут прочитала, что такое арабский бизнес! Не знаете? Я вам сейчас расскажу! Это когда вы тут, в Лионе, идете в телефонный бутик или кебаб, отдаете наличку хозяину, а там, где-нибудь в Алжире, их родственникам выплачивают…

— Что вы говорите? Так ведь можно отправлять деньги и на терроризм! А наркотики? Ведь подсаживают детей… Но подобные речи весьма похожи на… правый популизм! Вы точно, небось, голосовали за Сарко!

— А Саркози — националист? То-то он мне никогда не нравился! Он слишком маленького роста! — подает голос Анжела, пытаясь вылезти из глубокого кресла. Она давно отложила альбомы. Склонив голову, как попугай на веточке, пожилая мадам таращит глаза и старается уследить за разговором.

— Какая разница, какой у него рост? Он еврей! Этим все сказано! — восклицает Кристоф и тут же испуганно прикрывает себе рот ладонью.

— Горячее! Горячее! Вы знаете, а потом у нас еще будет десерт! Это настоящий сюрприз! Я вам обещаю! — верещит Луиза, вскакивая.

Разговор уже второй раз явно выходит за рамки, которые она заготовила и ему, и всему вечеру. Луиза пытается унять спорящих гостей. У дамы в голубом прорывает плотину сдержанности и скуки. Она кидается на мужа, припоминая ему даже то, что он расстратил на «разные глупости» состояние ее отца. Муж, мсье Кристоф, стараясь изо всех сил выглядеть разумным, увещевает жену и крутится, как эскарго под щипчиками неумелого едока. Он пытается загладить свою резкость, доказывая, что зло международного сионизма и делает людей антисемитами, но он-то сам совсем не антисемит, как можно было так подумать… Он регулярно принимает участие в мероприятиях памяти жертв Холокоста… Но тут уже Луиза всеми силами выталкивает его с дороги опасного разговора, шипит о братстве и повторяет, что «так нельзя».

Вероника не хочет больше ничего говорить. Она смотрит во все глаза, переводя взгляд с мсье Кристофа на Луизу, потом — на его жену, и слушает, слушает. Ей одновременно жутко от прикосновения к неприкрыто откровенному, в винных парах, разговору, и в то же время мелкое бесовское веселье щекочет ее внутри. Она потом мало что сможет повторить — все говорят разом, перекрикивая друг друга. Ясно одно: неминуемый и неуправляемый взрыв во французских гостиных выходит из-под контроля, когда речь касается политики.

«Тут оно и полезло, — Вероника отмечает со злорадством, — из всех толерантных щелей… Как горгульи и нечисть из святости собора… Либеральные вы мои!»

Луиза напоминает капокомико, у которого подготовленный сценарий рыночного представления прямо на глазах явно идет не туда. А главные маски Дель арте начали выяснять отношения…

Единственный человек, который давно молчит, — Жан-Пьер. Вероника перехватывает его взгляд, брошенный на мать. Понимает, что все плохо. Его темно-русые волосы прилипают к вискам, голубые глаза становятся стального цвета, а сам он напоминает сжатую пружину нестандартного размера. Его ненависть кажется такой огромной, что еще немного — и она вырвется наружу грязным потоком. Вероника боится, что сейчас он станет таким, которого будет сложно любить. Улыбка ползет куда-то вбок. А Луиза делает вид, что все в порядке, и старательно избегает смотреть на сына.

— Давайте я вам помогу! — Вероника выскакивает из-за стола и начинает вытаскивать мадам Анжелу из кресла. Все оглядываются на нее, и пауза повисает каплей, как раньше масло на стенке салатника.

— Как мы хорошо дискутируем! Сколько людей — столько мнений! — наигранно-восторженно произносит Луиза, поглядывая умоляюще на мсье Кристофа. — И все мы так любим нашу patrie, нашу родину, нашу Францию!

— Ты еще «Марсельезу» спой, — тихо цедит сквозь зубы Жан-Пьер и вскакивает на ноги. — Это все, это все, все, что вы сейчас говорите, — задыхается он, — лицемерие! А мировой сионизм? А олигархия? Что вы себе рот закрываете? Ха! Прикрывают, оглядываются, боятся! Почему бы вам, нет, почему бы всем не бить в колокола? Вот оно — то единственное, что правда из всего, что тут было сказано! А вы делаете вид, что… Вы… Это ваше буржуазное высокомерие! Поэтому и Францию ненавидят! Я вырос… Мне стыдно за то, что меня всегда окружало! Снобизм и ложь… Вы… Вы все…

И Жан-Пьер, рубя ладонями воздух с двух сторон, бросается вон из гостиной.