Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

* * *

«La bohème, la bohème», — поет Шарль Азнавур. Луиза заходит в комнату и морщится:

— Что ты слушаешь? Старье какое-то…

— Мне нравится, — тихо отвечает Вероника. «Вот нет, фиг всем, не выключу. Это мое дело», — думает она, продолжая сидеть за компьютером. Работы в последние недели прибавилось. Она рада. Это отвлекает ее от перепутанных, как паутина трех пауков, мыслей.

Луиза пожимает плечами и усмехается. Она пришла домой рано, и ей хочется поговорить с Вероникой.

— Ностальгия по старой доброй Франции? У тебя-то она откуда?

— Луиза, дорогая, я помню эти песни и французские фильмы, мы же с ними выросли. И слово Париж звучало лунным светом… таким недосягаемым, как он, и таким же прекрасным!

— Quelles belles paroles! Как ты красиво говоришь! Прямо пора и мне тоже начать страдать по той Франции…

Нет, поработать уже не получится. Вероника поворачивается, по привычке ворошит волосы на затылке и пытается понять, шутит мадам Луиза или нет. Вроде нет. Но тут же замечает в ее глазах веселые искорки. Они появляются всегда, когда матери с сыном вдруг хочется над ней подтрунить или подцепить на крючок каверзного вопросика.

Вероника сейчас не готова к спорам. Она безмерно устала от них за последнее время. Она не знает наверняка, как следует себя вести, боится высказывать свое мнение и чувствует себя после таких разговоров вымотанной. Луиза и Жан-Пьер наносят удары и побеждают на всех фронтах. Еще, как в последний раз, подключаются и их гости, которые дружно учат ее французской жизни.

Ночью Вероника ворочается, то пристраивая голову на жесткой подушке, то подбирая из невесомости затекшую руку. Она снова и снова прокручивает вечерние разговоры в голове и спорит, спорит, гораздо лучше подбирая слова и необходимые аргументы. Сон накатывает темной волной, а потом выкидывает ее обратно в явь, где сердце падает с уханьем куда-то вниз, а потом бьется неровной, дерганной дробью. Вероника старается в таких случаях глубоко дышать, поглощая ночной, немного затхлый воздух комнаты, и прислушивается к ровному похрапыванию Жан-Пьера. Утром она просыпается, когда его уже нет рядом. И тогда она открывает окно.

* * *

Луиза не одобряет дружбу с Маржори. Жан-Пьер пожимает плечами. Кажется, ему все равно, чем Вероника занята в его отсутствие. Появляются новые знакомые? Оно и к лучшему. После того вечера, когда он заявил о своем афронте буржуазному обществу в отдельно взятой квартире, Жан-Пьер как будто получил карт-бланш и на свою отдельную жизнь. С Вероникой он мил. Вероника прижимается к нему и думает о том, что он уже окончательно потерял мешковатость. Жан-Пьер обнимает ее и рассказывает о том, что медовый месяц они проведут в Марокко, и удивляет своими познаниями.

Веронике больше нравится нынешний Жан-Пьер, не зависимый от матери, только ее Жан-Пьер. У них, как ей кажется, появляются свои разговоры, свои секреты, свои смешные слова, свои споры, где она старается аккуратно, как на слаломе, избегать политических кочек и разных шероховатостей. Они все равно постоянно попадаются, но тут она может его просто обнять, заглянуть в его голубые глаза… Жан-Пьер показывает ей свои разные стороны: здесь твердую, решительную, а вот тут — нежно-мечтательную, а то еще вдруг возьмет и повернется такой гранью, от которой у нее кружится голова.

Луиза ничего не говорит, улыбается, но внимательно наблюдает за ними. Она уступает сыну этот мир. Иногда она задает Веронике вопросы, спрашивая о настроении Жан-Пьера или его планах. Вероника чувствует, что именно она теперь соединяет мать и сына. Ей хочется, чтобы в большой квартире всем было хорошо.

Жан-Пьер говорит, только тогда, когда считает нужным. Условности этикета стерты. Он не ищет одобрения, заключив с матерью мягкий, но холодный мир. Вероника крутит головой направо и налево, пытаясь разобраться в диспозиции сил. Что-то постоянно мешает. Ускользает. Она вспоминает слова Маржори. «Работаешь, крутишься, как белка в колесе, десятилетиями имеешь все те же права, что мужчины, а все равно редко кто действительно говорит с тобой на равных. Какой-то генетический мачизм. И чем мизерабельнее мужик, чем больше накопилось того, что он в своей жизни упустил или не сделал, тем сильнее он старается возвыситься за счет женщины…»

Нет, Жан-Пьер не такой. Или такой? Вероника не знает. Она и так открыла за последнее время совершенно иные сферы, о которых не подозревала, — сострадание кому-то далекому, за тысячи километров. Нет, она помнит, как собирали всем миром помощь для Армении, после жуткого землетрясения в восемьдесят восьмом году. Потом она регулярно отправляла вещи и книги в детские дома. Еще и тетушка со своей церковью… Но здесь все совсем по-другому! Тут вся жизнь проходит под знаком сострадания и его организации. «Только так можно изменить мир и сделать его лучше!» — твердят ей Луиза, Жан-Пьер и их знакомые в один голос.

Вероника идет с Луизой первый раз на манифестацию в поддержку независимости Тибета. Когда ей вручают красивый флаг с солнцем, она испытывает давно забытое чувство единства.

Теперь она с бóльшим уважением относится к чужой точке зрения. Не то чтобы разделяет ее, не то чтобы соглашается с тем, что теракты — единственная форма протеста, что во имя идеи все средства хороши, с чем спорила совсем недавно, но Вероника старается расширить свой кругозор, понять другую позицию. Она гордится своим терпением. Она отдает себе отчет в том, что никогда не задумывалась о том, как живут люди не только в Бангладеш, но и в трехстах километрах от Москвы. И ей сейчас стыдно.

* * *

То ли эти политические баталии виноваты, то ли она сама изменилась, но атмосфера в буржуазной квартире с приходом осени становится тухлой. Теплота рассеивается, ее теперь нужно собирать, как капли росы на рассвете. Каждый сидит в своем углу. Ну а что? Пространство позволяет.

Вероника крутит головой, пытаясь уловить значение брошенных фраз и косых взглядов. Она часто чувствует себя потерянной, прозрачной. Лучше бы уж они ругались или спорили… Потом ей вспоминаются брошенная когда-то в раковину тарелка с супом и мстительные слова матери вслед. Что-то острое впивается в сердце. Вероника тогда вскакивает и идет в будуар искать Луизу. Предлагает выпить по бокалу Côtes du Rhône. Взгляд мадам теплеет. Но такое происходит все реже. Расстояние между ее комнатой и будуаром удлиняется, преодолевать его становится сложнее.

Днями она слоняется по большой квартире, если не сидит за переводами. Ей теперь почему-то не хочется наводить порядок в заставленном салоне, искать повод сделать Луизе приятное, придумывать нечто особенное на кухне. Тем более на них, как