Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

увидеть, как гостье стало стыдно. — Мы в ответе за тех, кого приручили! Ты ведь читала Сент-Экзюпери? Как это правильно! Пусть в нашем кино жизнь немного приукрашена — это ведь идеал, к которому надо стремиться! А то нас всех уже и так обставил Голливуд со своим ширпотребом! Французское кино ответственно за ум, сердца и будущее нашей демократии!

«Ага, соцреализм… Помню, помню… И снова „Маленький принц“. Они что, сговорились? — думает Вероника, проглотив „ультраправую“ себя и уже не поднимая глаз от тарелки. — Вот сейчас зрители посмотрят это жизнеутверждающее желаемое вместо действительного — и сразу в мире количество зла уменьшится! Выйдут они из кино — и… о чудо! Они тут же попадут в нарисованный для них город, а не в тот, где только недавно поджигали машины и громили банкоматы».

Вдруг говорит громко, неожиданно для себя:

— А как это — заставить работать душевно? Хорошее кино тем и хорошо, что после него ты столько всего передумаешь, долго еще споришь с героями, представляешь себе иной выбор… Ну то есть, как мне кажется, любой хороший режиссер, как и в целом искусство, не должны специально заниматься социальной несправедливостью, насилием. Реальность все равно вырвется, как бы ее ни закрашивали, ни прятали…

Племянник, которого зовут Лионель, кривит рот и перебивает. Он смотрит на Луизу, призывая тетю согласиться с тем, что Вероника то ли отсталая, то ли потеряла правильные ориентиры:

— Мы должны направить душевные силы зрителей в правильную сторону, заставить их через сочувствие определенным героям или слоям населения изменить свою изначальную, возможно, неправильную точку зрения. Ну например, наш герой — детектив из… из семьи мигрантов. Он выучился, хотя ему было непросто в нашем снобском и расистском обществе, он подвергался унижению в школе, во дворе… Но он победил свои обиды. И теперь он ловит бандитов, наркодилеров, несмотря на то, что сам вышел из той среды… Понимаешь? Для него любовь к Франции оказывается выше, чем общинный, мусульманский, кодекс или, ну знаешь, омерта их кварталов…

— А это правда? — Вероника забывает о том, что она тут тоже в роли ученицы или объекта демократического воспитания. Разговор ее захватывает.

— Véronique, chérie, — вступает Луиза, бросаясь на помощь молодому человеку, — неважно, правда это или нет. Ты же понимаешь, что художественный вымысел — это отражение тенденции или sa création, создание этой тенденции. Зрителя нужно заставить взглянуть на мир более гуманно, с бóльшим сочувствием, отказаться от своих личных счетов и выгоды. И вот когда ты выйдешь из зала, вытирая слезы эмпатии, твои…

— Так это не искусство, а эмоциональный терроризм какой-то! — восклицает Вероника, стараясь не глядеть на Луизу, которая вскидывается и округляет глаза. Она напоминает вытягивающую шею гусыню. — Ну правда же! — Веронику захватывает желание сказать наконец то, что она думает. — От тебя ждут определенных чувств, которые в свою очередь приведут к определенным действиям! Ведь это натуральная пропаганда, да еще и со скрытым смыслом! Как двадцать пятый кадр! А если такое воздействие на чувства ввести в школьную программу? В документальное кино тоже можно! Как еще не додумались? Можно вообще отбирать только правильный материал! Это будет правдой, но… только той частью правды, которая требуется во имя высокой цели. И при атаке на чувства не остается места для логики! Жалея, сочувствуя, ты лишаешь свой разум защиты фактами и… попадаешься, как рыбка на крючок…

— Сразу видно, что у тебя с душевностью и состраданием плохо, — говорит тихо, явно сдерживаясь, Лионель. — Какая логика? Тут не может быть никакой другой точки зрения. Если только фашистская. А это вне закона. И даже если ультраправые сегодня поднимают свою голову, мы должны им противостоять и не давать им слова. Мы в ответе за демократию.

Он вскакивает, кидает на стол скомканную салфетку и встречает умоляющий взгляд Луизы.

— Louise, tata, а что думает Жан-Пьер? Вы уже и день свадьбы выбрали? Как я вижу, Веронике предстоит еще многому здесь, во Франции, научиться… В первую очередь, все-таки получше понять, что такое европейские ценности…

Вероника уже жалеет, что ввязалась в дискуссию. Молчала бы себе, слушала, кивала. Снова чувствует, как горят уши. Наверное, всем видно — вот он, вечный признак ее поражения. Пусть. Она встает, просит прощения и, стараясь не глядеть на присутствующих, выходит якобы в туалет. Заходит в ванную, садится на край. Брызгает холодной водой на лицо. Черт с ней, с косметикой. Решив впредь не спорить, недовольная собой, Вероника возвращается в салон, но к Луизе и Лионелю больше не подходит. Она разглядывает корешки книг, фильмотеку, большие, в полстены, фотографии.

Тетушка с племянником между тем обсуждают сорвавшееся приглашение в Париж, на съемки. Пока собирали группу, искали места съемок, проводили кастинг, скоропостижно скончался продюсер. Лионель грустно вздыхает.

— Как же ненадежны нынче люди! — восклицает Луиза. — Не расстраивайся, дорогой, может быть, тебе поискать удачу и в других местах? В США, например? Вот где тебя действительно оценят! Там есть где развернуться талантам! Голливуд — это махина! Это деньги! Это величие!

— Нет, не стоит, — отвечает племянник. — Я и на Париж-то с трудом согласился. Такая конкуренция, никому не нужная гонка за славой… Надо постоянно что-то доказывать. Лучше я дома останусь, опять же ma chérie, — он кивает с улыбкой на свою подругу, которая не отводит от него влюбленного взгляда, — не очень рада, если я в отъездах… Пока работы и тут хватает… Даже из Парижа сюда приезжают снимать. Ну а что? Дома те же, пойди разберись, что это Лион. А стоит в разы меньше! Если и посижу немного на безработице, ничего, просто отдохну… Если государство позволяет… Бессрочный контракт — это просто esclavage, настоящее рабство!

* * *

Вероника помогает подруге племянника убрать со стола посуду. Девушка старается быть милой, хотя поглядывает на гостью с недоверием. Она не произнесла ни слова во время их неспокойной беседы, но наверняка считает Веронику ультраправой. Ведь так сказал Лионель.

— Где взять десертные тарелки? Я бы хотела помочь, — предлагает Вероника, надеясь, что ничего не разобьет. — Ты ведь после работы?

— Да нет, просто устала, — хозяйка скользит взглядом по Веронике и с удовольствием уступает ей право накрыть стол к десерту. — Вон там, наверху, тарелки, а чашки справа. Торт, который вы принесли, в холодильнике. Нож прямо по курсу, в ящике…

— А чем ты занимаешься? — Вероника пытается изо всех сил быть хотя бы сейчас вежливой.

— Я декоратор. Вон, видишь, табурет? Это я его покрасила. Хочу открыть свой магазин, где я буду продавать все сделанное своими руками, из натуральных материалов. Хватит с нас пластика! И крупных корпораций! Мы все в их власти! Едим химию, сидим на химии,