Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

повторяет Жан-Пьер и поднимает глаза на Веронику. Они на миг наполняются той голубой глубиной, которая утягивала ее в самом начале. Она всматривается, возвращаясь мыслями в тесный ресторанчик, пытается понять смысл сказанного: «Ну и что, что уезжаешь? Первый раз, что ли? Я привыкла… Даже не спрашиваю, откуда ты возник, когда мы думали, что ты…»

Но вслух Вероника ничего не произносит. Ей неуютно, она ощущает углы столов, на нее давит свод с темными прокопченными балками, раздражают громкие разговоры посетителей.

Взгляд жениха тяжелый и выжидающий.

— Я не смогу тебе звонить. Мать не в курсе. И ты не должна ей говорить. Для нее я в Восточной Европе, но у меня, ну, не знаю, украли телефон. Сама там придумаешь, если что… Мейл тебе прислал — и все. Здоров — и это главное. Она же в интернете ни бэ ни мэ…

Казалось, он все решил, обдумал, просчитал ходы. Веронике нечего сказать. Она получила информацию, не требующую обсуждения.

— А ты… А куда ты едешь на самом деле? — она попробовала закинуть щепочку тепла в холодную воду неожиданной встречи. — Когда вернешься?

Щепка закрутилась, понеслась от ее края стола к Жан-Пьеру, по дороге огибая тарелку с вызывающе дорогим мясом. Мясо уже остыло. Вероника его все тыкала и тыкала вилкой. Теперь и тыкать перестает. Так и застывает с вилкой в левой руке и ножом в правой. Обратила внимание, что почти все держат приборы наоборот, а порезав мясо, нож вообще откладывают. Зато все довольны и счастливы… Вспомнила застольный диктат матери и ее презрение по первости к бывшему мужу дочери — не так держал нож, а мясо из супа вообще ел ложкой…

«О чем я думаю? — Веронике вспоминаются ворона на балконе и подгорелые запахи в день похорон матери. — Какая разница, в какой руке приборы? Да пусть хоть руками едят! Почему я снова только слушаю и молчу? Как будто там, внутри, все размякло, превратилось в душевную кашу с противными комочками… Неужели и тут, чтобы случилось счастье, надо перетерпеть, промолчать? Какое же это будет счастье, если меня самой становится все меньше и меньше»?

— Уезжаю далеко, там будет плохая связь, — с неохотой и немного отстраненно отвечает Жан-Пьер. Особенного раздражения от вопросов он не показал, хотя толком и не ответил. Веронику это обнадежило.

— Как далеко, дорогой? Но ведь там наверняка есть интернет! Ты можешь мне и правда посылать на мейл коротенькие весточки! Не для того, чтобы я Луизе об этом говорила, я и так скажу все, что ты хочешь, а по-настоящему! Мама ничего не узнает! Клянусь! — она пытается шутить, подпрыгнув на слове «весточки», таком старомодно милом, ласковом, только для них двоих.

При слове «интернет» Жан-Пьер вскидывается, как будто наконец услышал и увидел ее, Веронику, в свете ресторанных ламп. Он сощуривает глаза. Злая усмешка застывает на губах, чтобы показать Веронике всю глупость и ее вопросов, и ее мяса, и ее бокала с вином, и всего окружающего мира, дребезжащего вилками и тупыми разговорами.

— Что ты хочешь услышать? — он чеканит каждое слово. — Ешь свое мясо! Остыло уже, а ты разговоры разговариваешь! Il est inutile de continuer! Нет смысла продолжать!

глава 22.

Мифы, кино и дизайн

Люди любят мифы. Они подменяют ими грустную, стоящую иной раз на краю обрыва реальность. И ты станешь их врагом, если посмеешь открыть им глаза на нарисованные или устаревшие, наполеоновского времени регалии. Терять былое величие обидно, а жить в настоящем непросто. Но стоит ли вообще бросать вызов? В конце концов, у нее здесь другие планы.

Так размышляет Вероника и придавливает ножом каштаны в каком-то соусе рыжего цвета с маслянистой рябью на поверхности. Каштаны неаппетитно расплющиваются. Они сидят в гостях у племянника Луизы. Мадам очень им гордится и рассказывает о нем всем при первом же знакомстве. Вероника в душе посмеивается, но как-то раз поймала себя на такой же интонации причастности к великому в разговоре с Юлией-Жюли. Да, племянник работает в киноиндустрии. Эта индустрия, как и то кино, которое он снимал, — местные, лионские, где самым крупным успехом у публики в свое время мог похвастаться сериал с полицейским алжирского происхождения.

Племянник, миловидный и вежливый молодой человек чуть за тридцать, с воодушевлением говорит о том, что кино — это не только искусство. Это выбор, гражданская ответственность.

— Важно показать людям, зрителям, что есть другая жизнь, та, в которой нет ненависти, нет противостояния, — говорит он.

— Да, — соглашается Луиза, — это так прекрасно! И без того в мире много проблем, непонимания, зла, конфликтов.

— Нельзя стигматизировать определенную часть общества! Ведь все до сих пор еще не отошли от этой постыдной «войны предместий»! Нужно дать людям новых героев, которые любят Францию, полностью ассимилировались, готовы работать ради ее процветания…

— Арабов? — спрашивает Вероника. — Ты имеешь в виду тех, кто сумел вырваться из этих пригородов? И в твоих фильмах они начинают бороться со своими же? Я очень люблю французское кино: реализм, юмор, красивые женщины…

— Так нельзя говорить, — шипит мадам Луиза. — Можно сказать «выходцы из стран Магриба» или…

— Вот именно этим и отличаются люди европейской культуры от тех, кто еще не изжил тоталитаризм, — осуждающе произносит племянник. — Вероника, у нас нет арабов, у нас все французы. И прошлое французского кино сегодня даже вспоминать неуместно: этот сексистский юмор, нетолерантность, вычурные наряды, постоянная выпивка… Прекрасно, что такое сейчас уже неактуально. Странно, что это может еще кому-то нравиться… Под такое кино деньги теперь не дают. И правильно. Это любят только консерваторы, ультраправые… Ты говоришь прямо как они! А мы хотим показать обычным людям иной, лучший мир, справедливый.

«Ультраправые»? — Вероника дергается, как от удара током, и хочет возразить. Луиза кладет свою руку на ее.

— Ты лучше послушай, потом скажешь то, что думаешь. Продолжай, дорогой! Конечно, нам еще много предстоит работать…

Вероника понимает, что работать предстоит над ней и ее прямолинейностью. Она вздыхает. Наверное, они отчасти правы…

— Мы не скрываем проблемы, ни в коем случае, — племянник продолжает, взглянув осуждающе на Веронику. — Франция совершила много плохого в колониях, а в Алжире — и подавно, стыдно должно быть по сей день. Но мы должны перетягивать на свою сторону молодежь, показывать, что такое настоящая демократия, защищать ее и не давать националистам вбивать клинья между людьми… Под такие жизнеутверждающие социальные проекты мы и получаем деньги… И мы должны заставить зрителей работать душевно, сочувствовать, стесняться своего благополучия…

— Как ты хорошо все объясняешь! — Луиза почти хлопает в ладоши, с обожанием глядя на племянника и чуть укоризненно — на Веронику. Она хочет