Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

— А мальчик прав! Toutefois, ну все же он ведь прав, — выпевает, как гамму, мадам Анжела, трогая Луизу за плечо. — Он у вас такой умненький! И с великодушной, широкой душой! Как же много горя вокруг! И каждый сам за себя… Вот я помню войну… Как мы страдали с мамой, как нечего было есть, и ведь нам никто, никто не помогал!

Луиза встает и, приобняв пожилую женщину, усаживает ее на место.

— Дорогая моя, война — это ужасно! И сейчас столько конфликтов в мире! Вот наша ассоциация и старается помочь бедным людям, которые бегут от войны! И которые, приехав, делают нашу страну лучше и разнообразнее! Вы ведь нам тоже помогали, ваш чек пошел на благое дело… А вот мы сейчас с Вероникой горячее подадим! Кристоф, милый мой, налейте дамам вина! Давайте уже поговорим о чем-нибудь более приятном!

Вероника собирает тарелки и поглядывает сквозь арку в коридор, ожидая, что Жан-Пьер успокоится и вернется. В голове дергаются назойливо строки: «Что-то в их лицах есть, что противно уму»[7]. Откуда это? Она не помнит. Ей хочется записать хотя бы часть из того, что она услышала, чтобы обо всем подумать в тишине и одиночестве, а потом обязательно обсудить с Маржори.

глава 20.

Ностальгия

Что это был за вечер! Вероника не раз мысленно возвращается к застолью с мсье Кристофом, его женой, которую долго не могли унять, и старой, растерявшейся в реальности, мадам Анжелой. Да, к Жан-Пьеру в кабинет Вероника потом зашла, чтобы позвать к столу, к запеченному бараньему боку, который давно уже исходил соком. Жан-Пьер посмотрел сквозь нее и сказал, что придет, но позже. Стало понятно, что Веронике надо вернуться к гостям и больше его не трогать.

Луизе, казалось, это было только на руку. Она приосанилась, подтянулась и повела, потянула разговоры, удобренные комплиментами и ей, и баранине уже по спокойной дороге. Как будто машина наконец выехала после неприятной проселковой тряски на шоссе, гладкое и с освещенными ориентирами. Вероника вспоминает и не только это.

— Милая вы моя, ой, мы ведь уже на ты, правда? — мсье Кристоф, сжимая ее локоть, дышал винным жаром прямо Веронике в ухо. — Ты ведь приедешь к нам в офис, правда? А то мы можем просто встретиться, пообедать? Как ты на это смотришь? Скажем, в следующий второник? Вот моя визитка, дорогая… Нам будет очень хорошо…

Он наседал, а у Вероники совсем не оставалось места, чтобы отодвигаться. Сбоку была стена, в которую она уже почти входила, как Гарри Поттер на платформу 9¾. Рука мсье скользила через локоть и как бы невзначай касалась груди. Второй он обнимал ее за плечи. Вероника попыталась встать, но не смогла.

— Да, конечно, — пролепетала она, стараясь отодвинуть, сдержать наседающее на нее тело, пахнущее потом и лосьоном после бритья. — Я постараюсь, но знаете, сейчас много работы…

— Véronique, tu es où? — Луиза ее позвала неожиданно и очень вовремя. — Ты где? Иди сюда, помоги мне накрыть стол к десерту. Неси свой пирог!

Мсье Кристоф тут же ослабил хватку, оглянувшись. Вероника воспользовалась моментом и сдвинула наконец тяжелый стул. Вылезла из-за стола червяком и одернула свитер, который когда-то купила матери у бедной Насти. Как же это все было давно! Она поискала взглядом жену мсье. Дама в голубом безмятежно курила на маленьком, выгибающемся кружевной решеткой, балконе. Веронике стало неприятно, как будто она совершила что-то неподобающее. Мсье Кристоф прошествовал мимо, даже не взглянув на нее.

— Внимание, внимание! Вот и десерт! Это пирог, который испекла наша Вероника! — Луиза приглашала гостей занять места за столом. — Это настоящий русский рецепт! Как он называется, твой пирог? Matryochka? Матрешка?

Вероника поняла, что надо подыграть Луизе.

— Шарлотка, Луиза! — Вероника, стараясь непринужденно улыбаться, поставила блюдо на середину.

— Charlotte! Да, точно, exact! Шарлотта! — она уже принесла бутылку шампанского и бокалы. — К десерту немного пузырьков! Дорогой Кристоф, это по вашей части!

Все расселись. Шампанское и пирог прибавили легкости разговорам ни о чем. Луиза предложила ванильное мороженое. Вероника поморщилась — то же мне, нашли себе Tarte Tatin, тарт Татен. Это его едят с мороженым… Но потом все же согласилась с тем, что горячая «шарлотка» с мороженым звучит гастрономически тоже весьма неплохо.

О Жан-Пьере никто не вспоминал. «Надо ему отнести кусок, спросить вообще, как он там. Может, все-таки выйдет ко всем? Нехорошо как-то получилось».

Вероника снова поглядела на дверь, как будто в его демарше была ее вина. Впрочем, она не могла не согласиться с мадам, с ее молчаливым удовлетворением, что вечер заканчивался гораздо лучше без Жан-Пьера, чем начинался с ним. Ей не хотелось бы встречаться снова с этими людьми. Хорошо, что гости редко приходят в эту большую квартиру, которая за кругом света проваливается в темноту и подозрительные шорохи.

— Дорогая Вероника, расскажи, что там внутри! В твоей Шарлотте! — мадам Анжела потянула на себя блюдце. — Яблоки?

«Да, — думала Вероника, — без антоновки она и правда Шарлотта, тут уж ничего не попишешь. Но спасибо, что хоть не «матрьошка» и не «бабýшка»…

* * *

Бабье лето захватывает город тихой красотой. Оно замирает в попытке удержать на лету каждую секунду, поймать тот момент, когда лист отрывается от ветки. К Веронике подкрадывается ностальгия. Нет, она скучает не по Москве. Впрочем иногда, в первые утренние мгновения, когда сон еще прячется под прикрытыми веками, Вероника прислушивается к шуму за окном. Прислушивается точно так же, как когда-то — к позднему шелесту осенних деревьев или мокрым шинам на улице над железнодорожным полотном. Но метаморфоза звуков быстро сходится в фокусе лионского шестого округа. Наваждение развеивается.

Нет, Москва осталась там, там вместе с недовольным скрипом троллейбусов на перекрестке, вместе с путаным прошлым, с хаосом, который в девяностые вошел в жизнь всей страны. Из ее жизни он так и не вышел. Пришлось вырываться самой. И что же? Ностальгия щемящая, ни на что не похожая, самая настоящая ностальгия с тоскливым страданием сердца приходит к Веронике, когда она смотрит по телевизору старые французские фильмы — фильмы семидесятых, восьмидесятых.

«Вот ведь жизнь тогда была, — думает она. — Была та самая легкость, милая жеманность в повороте головы случайных женщин на каком-нибудь бульваре Сен-Жермен. Нет, я понимаю, что это всего лишь кино, но ведь сквозь съемки и моторы операторов видна обычная жизнь, как реальные бриоши в витрине булочной… Еще оставался переживший катаклизмы ХХ века галантный юмор уверенных в