Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

— Считай, он пропал, — сказал Уилли. — И про свою карлицу забудет.

— Очень он рассеянный, — сказала Молодчина Лил. — Страшно рассеянный.

— Во всем виновата жизнь, которую мы ведем, — заметил Уилли. — Постоянные поиски развлечений ради развлечений. Черт подери, к развлечениям надо относиться серьезно.

— А вот Том не рассеянный, — сказала Молодчина Лил. — Том грустный.

— Слушай, кончай эту бодягу! — разозлился Уилли. — Чего это ты сопли распустила? Один у тебя рассеянный, другой грустный. А раньше я был ужасный. Ну и что дальше? Какого черта шлюха вроде тебя взялась критиковать людей? Твое дело — нас веселить.

Молодчина Лил заплакала. Из глаз ее покатились настоящие крупные слезы, каких не увидишь и в кино. Она в любой момент могла пустить настоящую слезу, если того хотела, или в этом нуждалась, или если ее обидели.

— Не всякая мать льет такие горькие слезы, какие проливает эта шлюха, — буркнул Уилли.

— Не называй меня так, Уилли.

— Прекрати, Уилли, — вмешался Томас Хадсон.

— Ты жестокий и злой, Уилли, я тебя ненавижу, — сказала Молодчина Лил. — Не понимаю, как такие приличные люди, как Томас Хадсон и Генри, могут водить дружбу с тобой. Ты просто низкий человек и злюка.

— Такой леди, как ты, не к лицу подобные выражения, — сказал Уилли. — «Низкий человек, злюка» — некрасивые слова. Все равно что плюнуть на конец сигары.

Томас Хадсон положил руку ему на плечо.

— Выпей, Уилли. Всем сейчас невесело.

— Почему? Генри весело. Но расскажи я ему то, что узнал от тебя, ему бы точно стало невесело.

— Я просто ответил на твой вопрос.

— Я не о том. Почему ты не поделишься своим горем? Почему таил это в себе последние две недели?

— Горе не поделишь.

— Лучше копить в себе? — спросил Уилли. — Никогда не думал, что ты такой скряга.

— Я не нуждаюсь в утешениях, Уилли, — сказал Томас Хадсон. — Спасибо тебе, но я сам справлюсь.

— Хорошо. Держи это в себе. Только ничего хорошего в этом нет. Знаю по собственному опыту.

— Я тоже кое-что знаю. Серьезно говорю.

— Вот как? Возможно, твоя система лучше. Хотя ты чертовски плохо выглядишь.

— Много пью, устал и еще не успел отдохнуть.

— От той женщины весточки получаешь?

— Целых три письма получил.

— Ну и как?

— Хуже некуда.

— Ясно, — сказал Уилли. — Вот, значит, как. Что ж, храни хоть эти письма — все-таки что-то.

— «Что-то» у меня и так есть.

— Ну, конечно. Тебя любит твой кот Бойз. Знаю. Сам видел. Как поживает этот чокнутый кот?

— Все такой же чокнутый.

— Я от него просто тащусь, — сказал Уилли. — Просто тащусь.

— Он без меня сильно тоскует.

— Ведь так? Я бы рехнулся, если бы мне пришлось столько страдать, сколько этому коту. Что будешь пить, Томас?

— Повторю.

Уилли обнял Молодчину Лил за ее необъятную талию.

— Не обижайся, Лили, — сказал он. — Ты хорошая девушка. У меня и в мыслях не было тебя обидеть. Я виноват. Просто с чувствами не совладал.

— Больше не будешь такое говорить?

— Нет. Только если опять чувства нахлынут.

— Давай выпьем, — предложил Томас Хадсон. — Твое здоровье, старина.

— Теперь ты дело говоришь, — поддержал его Уилли. — Стал похож на себя прежнего. Жаль, что с нами нет Бойза. Он гордился бы тобой. Значит, ты понял, что я имел в виду, когда говорил, что надо раскрывать душу?

— Да. Понял.

— Ну и хватит об этом, — сказал Уилли. — Из души весь мусор вон — пусть летит в помойку он! Нет, ты только взгляни на этого паршивца Генри. Как думаешь, чего он весь мокрый от пота в такой холодный день, как сегодня?

— Все из-за девчонок, — сказала Молодчина Лил. — Он на них прямо помешался.

— Точно, помешался, — поддержал ее Уилли. — Если пробуравить ему голову полудюймовой дрелью, так оттуда женщины так и посыплются. Помешался. Можно бы употребить словцо и покрепче?

— Помешался — по-испански звучит довольно круто.

— Помешался? Нет, чепуха. Будет сегодня время — подыщу словечко похлеще.

— Том, давай пересядем к дальнему концу стойки. Там я буду чувствовать себя удобно, и мы сможем поговорить. Купишь мне сандвич? Я все утро моталась с Генри по городу и проголодалась.

— Я пошел в «Баскский бар», — сказал Уилли. — Приводи его туда, Лил.

— Хорошо, — ответила Молодчина Лил. — А если не пойду сама, пришлю его.

Она величаво прошла к дальнему концу стойки, с кем-то из мужчин обмениваясь приветствиями, кому-то улыбаясь. Все отвечали ей с уважением. Почти каждый из них хоть раз за двадцать пять лет был ее любовником. Дойдя до конца стойки, Молодчина Лил села и улыбнулась Томасу Хадсону, и он тут же направился к ней, захватив с собой чеки. У нее была милая улыбка, прекрасные темные глаза и роскошные черные волосы. Когда у корней волос по линии лба и вдоль пробора появлялась седина, она просила у Томаса Хадсона деньги на краску, и после парикмахерской ее волосы были опять черными, блестящими и красивыми, как у юной девушки. Кожа у нее была гладкая, как слоновая кость с оливковым отливом (если такой найдется у слоновой кости) и с легким дымчато-розовым оттенком. Томасу Хадсону этот цвет всегда напоминал цвет хорошо выдержанной древесины махагуа, только что распиленной, натертой песком и слегка навощенной. Нигде больше он не видал такого дымчатого, чуть зеленоватого тона. Только у махагуа не было розового оттенка. Розовый оттенок придавали румяна, которые делали кожу еще нежнее — как у молодой китаяночки. Ее красивое лицо было устремлено к нему, и чем ближе он подходил, тем оно становилось красивее. Но когда Томас Хадсон сел рядом, перед ним оказалось грузное тело, румянец вблизи выглядел искусственным, и в лице уже не было тайны, хотя оно по-прежнему оставалось красивым.

— Прекрасно выглядишь, Лил.

— О, Том, я так растолстела. Мне самой стыдно.

Томас Хадсон положил руку на ее мощное бедро и сказал:

— Тебе это идет.

— Мне не по себе, когда я иду через бар.

— У тебя получается красиво. Плывешь, как корабль.

— Как наш дружок?

— Он в порядке.

— Когда мы с ним встретимся?

— Когда хочешь. Хоть сейчас.

— Нет, не сейчас. А скажи, Том, о чем это говорил Уилли? Я что-то не поняла.

— Да так, нес околесицу.

— Нет, не то. Он говорил что-то о тебе и твоих неприятностях. Это связано с твоей сеньорой?

— Нет. Послать бы куда подальше мою сеньору!

— Самое милое дело. Но это невозможно — ее здесь нет.

— Да. Это верно.

— Тогда в чем дело?

— Ни в чем. Просто взгрустнулось.

— Расскажи мне, Том. Прошу тебя.

— Нечего рассказывать.

— Ты можешь мне довериться, сам знаешь. Генри рассказывает