Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

силой толкнул бревна, и они слегка разошлись. Я просунул в отверстие кисти, потом предплечья и локти и, работая локтями, сумел наконец высунуть голову и опереться руками о бревна. Я чувствовал, как всем сердцем люблю эти бревна, и долго висел между ними, обхватив их руками. От бревен вода казалась коричневой. А в речушке, впадающей неподалеку, она была такого цвета, как твой напиток.

— Я бы не смогла раздвинуть эти бревна.

— Я и сам не думал, что смогу.

— Как долго ты был под водой?

— Понятия не имею. Помню только, что долго висел, облокотившись на бревна, прежде чем смог что-то делать.

— Мне нравится эта история. Но после нее могут сниться плохие сны. Расскажи что-нибудь веселое, Том.

— Ладно, — сказал он. — Дай подумать.

— Не надо думать. Расскажи первое, что придет в голову.

— Будь по-твоему, — сказал Томас Хадсон. — Когда Том-младший был совсем маленьким…

— Que muchacho mas guapo![52] — перебила его Молодчина Лил. — Que noticias tienes de el?[53]

— Muy buenas[54].

— Me allegro[55], — сказала Молодчина Лил, на глаза которой навернулись слезы при мысли о Томе-младшем, летчике. — Siempre tengo su fetografia en uniforme con el sagrado Corazon de Jesus arriba de la fotografia y al lado la virgin del Cobre[56].

— Ты свято веришь в милость Богоматери из Кобре?

— Да. Слепо верю.

— Храни эту веру и дальше.

— Она все время заботится о Томе.

— Это хорошо, — сказал Томас Хадсон. — Серафин, еще двойную порцию. Хочешь услышать веселую историю?

— Очень хочу, — сказала Молодчина Лил. — Пожалуйста, расскажи что-нибудь веселое. А то я опять загрустила.

— Pues el happy story es muy sencillo[57], — сказал Томас Хадсон. — Тому было всего три месяца, когда мы первый раз повезли его в Европу на старом пароходике, медленно ползущем через океан. Все время штормило. Пароход пропах трюмной водой, машинным маслом, смазкой на медных иллюминаторах, уборными и дезинфицирующим средством — большими розовыми брикетами в писсуарах…

— Ну и где твоя веселая история?

— Si, mujer[58]. Ты ошибаешься. Это веселая история, очень веселая. Ну, я продолжаю. Еще на пароходе пахло ванными — мыться полагалось в определенные часы (иначе стюард презрительно посматривал на тебя) — и горячей соленой водой, льющейся из медных кранов, и мокрой деревянной решеткой на полу, и накрахмаленной курткой стюарда. Так же тошнотворно пахло дешевой английской стряпней и окурками сигарет «Вудбайнз», «Плейерз» и «Голд Флейкс» из курительной комнаты и прочих мест, куда их швыряли. Там не было ни одного приятного запаха, а ведь у англичан, как тебе известно, и у мужчин, и у женщин, от кожи идет весьма специфический запах, они сами его чувствуют, все равно как негры — наш, и поэтому они должны как можно чаще мыться. От них никогда не пахнет так сладко, как от коровьего дыхания, и даже курящий англичанин не скроет этого неприятного запаха, а, напротив, только его усилит. Хорошо пахнут их твидовые пиджаки и кожаная обувь, и упряжь тоже хорошо пахнет. Но лошадей на кораблях не держат, а твидовые пиджаки пропитаны табачной вонью. Чтобы вдохнуть на этом пароходе что-то приятное, нужно было уткнуться носом в высокий стакан с сухим, искристым девонским сидром. Дивный запах, и я спасался им так часто, как мог себе позволить. Может, даже чаще.

— Уф, хоть немного повеселее.

— Подхожу к самому веселому. Наша каюта располагалась очень низко — чуть выше уровня воды, и иллюминатор приходилось держать всегда закрытым. Было видно, как мимо проносится вода и как иногда зеленой волной она окатывает окно. Связав наши кофры и чемоданы, мы воздвигли нечто вроде баррикады, чтобы Том не смог свалиться с койки, и когда мы с его матерью спускались проверить сына, он, если не спал, каждый раз встречал нас смехом.

— В три месяца он уже смеялся?

— Еще как! Я никогда не слышал, чтобы он плакал.

— Que muchacho mas lindo y mas guapo![59]

— Да, — сказал Томас Хадсон. — Прекрасный мальчик. Хочешь, расскажу еще одну веселую историю о нем?

— Почему ты ушел от его красивой матери?

— Так сложились обстоятельства. Так хочешь еще одну историю?

— Хочу. Но пусть в ней будет меньше запахов.

— Этот хорошо взбитый замороженный дайкири напоминает морскую волну, идущую от бака, когда корабль делает тридцать узлов. А каков был бы замороженный дайкири, если бы он еще и фосфоресцировал?

— Добавь в него фосфора. Правда, думаю, что это не пошло бы ему на пользу. У нас на Кубе люди иногда кончают с собой, наевшись фосфорных головок от спичек.

— Или выпив tinte rapido?[60] Кстати, что это такое?

— Жидкий черный краситель для обуви. Но девушки, которым не повезло в любви, или те, которых обманули женихи — обесчестили и сбежали, не женившись, чаще всего обливаются спиртом и поджигают себя. Это классический способ самоубийства.

— Знаю, — сказал Томас Хадсон. — Аутодафе.

— Тут уж не спасти. Они почти всегда умирают. Сначала огонь охватывает голову, а потом и все тело. «Быстрый краситель» — скорее, эффектный жест. Йод — тоже.

— О чем это вы так зловеще беседуете? — спросил бармен Серафин.

— О самоубийствах.

— Hay mucho[61], — сказал Серафин. — Особенно среди бедных. Что-то не припомню, чтобы богатый кубинец покончил с собой. А ты?

— Помню, — сказала Молодчина Лил. — Было несколько случаев, все хорошие люди.

— Ты все помнишь. Сеньор Томас, возьмите что-нибудь поесть к выпивке. Un poco de pescado? Puerco frito?[62] Холодные закуски?

— Хорошо, — согласился Томас Хадсон. — Несите что хотите.

Серафин поставил перед ним блюдо с хрустящими, покрытыми поджаристой корочкой ломтиками свинины и блюдо со снэппером, запеченным в тесте с желтоватой корочкой, из-под которой проглядывала розоватая кожица с белой нежной мякотью внутри. Серафин был высокий молодой человек с грубоватой речью, и походка у него была тяжелая из-за башмаков на деревянной подошве — он надевал их, чтобы не промочить ноги за стойкой, где всегда было что-то разлито.

— Хотите холодные закуски?

— Нет. Этого достаточно.

— Бери все, что предлагают, Том, — посоветовала Молодчина Лил. — Тебе ведь знакомы здешние порядки.

У этого бара была репутация дорогого заведения. Но здесь подавали бесплатно много разных горячих закусок — не только жареную рыбу и свинину, но также говядину во фритюре и сандвичи по-французски — с сыром и ветчиной. Бармены смешивали дайкири в огромном шейкере, и на дне всегда оставалось по крайней мере порции полторы.

— Ну как, стало тебе повеселее? — спросила Молодчина Лил.

— Стало.

— Том, скажи, что тебя так печалит?

— El