Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

— Я все пытаюсь сообразить, о какой amor рассказывать в первую очередь. Ладно. Расскажу об этой.

— Рассказывай поинтереснее, а то я немного устала от Китая.

— И зря. Ты полюбила бы его так же, как и я.

— Почему тогда ты не остался там?

— Нельзя было. В любой момент туда могли прийти японцы.

— Todo esta jodido por la Guerra[73].

— Согласен с тобой, — сказал Томас Хадсон. Он никогда не слышал, чтобы Молодчина Лил так выражалась, и удивился.

— Me cansan con la Guerra[74].

— Мне тоже, — сказал Томас Хадсон. — Я очень от нее устал. А вот думать о Гонконге я никогда не устаю.

— Тогда продолжай говорить о нем. Это bastante interesante[75]. Просто мне хотелось послушать о любви.

— На самом деле там все было так интересно, что на любовь почти не оставалось времени.

— А кто была у тебя там первая?

— Очень высокая и красивая молодая китаянка, эмансипированная и европейски образованная, но она отказывалась приходить ко мне в отель, говоря, что тогда это всем станет известно, и к себе в дом тоже не пускала, боясь, что узнают слуги. Но ее овчарка уже все знала о нас и тем сильно осложняла нашу жизнь.

— И где же вы занимались любовью?

— Где придется, как юнцы. Там, где удавалось ее уговорить — в автомобилях и прочих транспортных средствах.

— Думаю, нашему дружку, мистеру Икс, приходилось туго.

— Еще как!

— И это все? Вы что, никогда не проводили вместе ночь?

— Никогда.

— Бедняжка Том! Она хоть стоила таких мучений?

— Не знаю. Думаю, стоила. Надо было снять дом, а не жить в гостинице.

— Тебе нужно было снять «Дом греха», как здесь делают.

— Не нравятся мне все эти «Дома греха».

— Знаю. Но если уж ты так ее хотел.

— Все разрешилось иначе. Ты еще не заскучала?

— Совсем нет, Том. Стало интереснее. Так как же все разрешилось?

— Как-то вечером мы ужинали с этой девушкой, а потом долго катались на лодке, все было чудесно, только не совсем удобно. Кожа у нее была чудесная, она очень возбудилась от ласк, предшествующих самому главному, и ее тонкие губы отяжелели от желания. Выйдя из лодки, мы направились к ней, но овчарка не дремала, и попасть в дом, никого не разбудив, стало проблемой. В результате я вернулся в гостиницу один в отвратительном настроении, уставший от споров, и хотя я понимал ее правоту, но не мог не задаваться вопросом: какой толк в этой чертовой эмансипации, если не можешь лечь в постель с кем хочешь? Если мы стремимся к эмансипации, то сначала надо дать свободу простыням. Словом, я был мрачный и frustrado…[76]

— Никогда не видела тебя frustrado. Наверное, ты смешной в таком состоянии.

— Совсем не смешной. Просто злой как черт, а в ту ночь я чувствовал себя просто отвратительно.

— Ну, продолжай дальше.

— Все такой же frustrado, я взял на ресепшен ключ и пошел к себе, чертыхаясь. Гостиница была большая, роскошная и мрачная, и я поднялся на лифте, зная, что наверху меня ждет большой, роскошный и мрачный номер, в котором не будет высокой, прекрасной китаянки. Пройдя коридор, я открыл массивную дверь моей огромной, мрачной комнаты, и как ты думаешь, что я там увидел?

— И что же?

— Трех молодых китаянок такой ослепительной красоты, что в сравнении с ними моя прекрасная китаянка, которую никак не удавалось затащить в постель, казалась школьной учительницей. Они были так красивы, что дух захватывало, и ни одна не говорила по-английски.

— Откуда они взялись?

— Их прислал знакомый миллионер. Одна из девушек вручила мне пергаментный конверт с вложенной запиской на толстой бумаге. Она гласила: «С любовью от С. У.»

— И что ты сделал?

— Я не знал их обычаев, поэтому сначала пожал им руки, каждую поцеловал, а потом предложил принять вместе душ, чтобы лучше познакомиться.

— На каком языке ты это говорил?

— На английском.

— Они тебя поняли?

— Я им все хорошо объяснил.

— И что было потом?

— Я испытывал некоторую неловкость, ведь я никогда раньше не занимался любовью с тремя девушками сразу. С двумя девушками проводить время забавно, хотя, знаю, ты этого не одобряешь. Нельзя сказать, что две девушки лучше, чем одна, просто это другое, а когда ты пьян, любовь втроем даже весело. Но три девушки — это уже почти гарем, и я был озадачен. Я спросил, не хотят ли они чего-нибудь выпить, но девушки отказались. Тогда я сам выпил, и мы все сели на кровать, которая, к счастью, была огромного размера, а они, напротив, миниатюрные, и я выключил свет.

— Ну и как, было весело?

— Потрясающе. Быть в постели с юной китаянкой, кожа которой гладкая, как у моей девушки, и даже еще глаже, робкой и в то же время бесстыдной, и совсем не эмансипированной, да еще помноженной на три, это упоительно. Я никогда раньше не ласкал сразу трех девушек. Оказалось, это возможно. Они были хорошо обучены, знали много такого, чего не знал я, все происходило в темноте, и я даже не хотел спать. Но в конце концов я заснул, а когда проснулся, они еще спали и были так же прекрасны, как накануне. Это были самые красивые девушки, каких я когда-либо видел.

— Даже красивее, чем я, когда ты встретил меня двадцать пять лет назад?

— Нет, Лил. No puede ser[77]. Но они были китаянки, а ты знаешь, как они могут быть хороши. Во всяком случае, я их любил.

— No es pervertido[78].

— Нет, это точно не извращение.

— Однако целых три сразу.

— Согласен, это многовато. Заниматься любовью надо с одной женщиной, так задумано.

— И все-таки я рада, что они у тебя были. Не думай, что я ревную. Ведь ты не сам их привел, это был подарок. А вот женщину с овчаркой, которая не захотела с тобой спать, я ненавижу. А утром ты не чувствовал в себе пустоту, Том?

— Ты даже представить себе не можешь какую. Был полностью опустошенный. Словно меня всего выжали, спину совсем не чувствовал, а поясница жутко болела.

— И ты, конечно, выпил.

— Я выпил, мне стало легче, и я почувствовал себя очень счастливым.

— А что ты сделал потом?

— Посмотрел, как они спят, и пожалел, что не могу их сфотографировать. Чудный был бы снимок! Но я все еще чувствовал опустошенность и страшный голод, а раздвинув шторы, увидел, что идет дождь. И тогда я подумал, что все к лучшему — можно провести