Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

— Какую?

— Что-нибудь для укрепления этой чертовой морали.

— Tu tienes la moral muy baja[85].

— Точно. Я это знаю. Так почему бы тебе своими историями немного ее не укрепить?

— Это надо делать самому. Сам понимаешь. Все другое, что ни попросишь, я сделаю. Ты это знаешь.

— Ладно, — сказал Томас Хадсон. — Ты действительно хочешь еще одну веселую историю?

— Да, пожалуйста. Вот твой дайкири. Еще одна веселая история и еще один дайкири, и тебе будет хорошо.

— Обещаешь?

— Нет, — сказала Лил и, глядя на него, заплакала, слезы текли у нее из глаз так легко и естественно, как вода весной течет из родника. — Том, почему ты не расскажешь мне, что стряслось? Теперь я боюсь даже спрашивать. Неужели это?

— Оно самое, — ответил Томас Хадсон. И тогда она заплакала навзрыд, а он обнял ее при всех и пытался утешить. Лил плакала некрасиво. Ее сотрясали отчаянные рыдания.

— О, бедный Том, — проговорила наконец она. — Мой бедный Том.

— Возьми себя в руки, mujer[86], и выпей бренди. Сейчас мы будем веселиться.

— Нет, не хочу я теперь веселиться. И никогда больше не буду.

— Послушай, — сказал Томас Хадсон. — Теперь понимаешь, что бывает, когда рассказываешь людям правду?

— Я развеселюсь, — пообещала она. — Дай мне минутку. Сейчас пойду в дамскую комнату и вернусь оттуда в порядке.

Да уж, сделай милость, приди в себя, подумал Томас Хадсон. Мне и так чертовски плохо, а если ты не перестанешь рыдать или заговоришь об этом, придется отсюда бежать куда глаза глядят. А куда мне бежать? Он знал, что вариантов мало и никакой «Дом греха» ему не поможет.

— Дай мне еще двойной замороженный дайкири без сахара. No se lo que pasa con esta mujer[87].

— Из нее льет, как из лейки, — сказал бармен. — Можно даже использовать как водопровод.

— А как там с водопроводом? — спросил Томас Хадсон.

Сидевший слева плюгавый мужчина со сломанным носом на добродушном лице (Хадсон раньше его видел, но сейчас не мог припомнить ни его имени, ни политических убеждений) сказал:

— Все они подлецы. Знают, что без воды не обойтись, вот и дерут за нее деньги. Многое необходимо. Но воду ничем не заменишь, без нее нельзя жить. Потому они и тянут с нас деньги. Никогда здесь не будет приличного водопровода.

— Что-то я вас не понимаю.

— Si, hombre[88]. Они всегда могут собрать деньги на водопровод, ведь он необходим. Поэтому его и не построят. Кто станет убивать курицу, которая несет золотые водопроводы?

— А почему не провести водопровод и не извлечь из этого денег еще какой-нибудь truco?[89]

— Таких денег уже не получишь. А так денежки текут за одно только обещание провести водопровод. Ни один политик не откажется от такой проверенной truco. Начинающие политики, бывает, постреливают друг друга из-за всякой мелочевки. Но ни один политик не станет разрушать основу политической экономии. Предлагаю тост за таможню, за махинации с разными лотереями, за твердые цены на сахар и за вечное отсутствие водопровода.

— Prosit, — сказал Томас Хадсон.

— Вы ведь не немец?

— Нет. Я американец.

— Тогда выпьем за Рузвельта, Черчилля, Батисту и за отсутствие водопровода.

— И за Сталина.

— Конечно. За Сталина, за шоколадную империю Херши, марихуану и отсутствие водопровода.

— И за лучшего кубинского бейсболиста Адольфа Люка.

— За Адольфа Люка, Адольфа Гитлера, за Филадельфию, за Джина Танни[90], Ки-Уэст[91] и отсутствие водопровода.

В это время из дамской комнаты вернулась Молодчина Лил. Она привела себя в порядок, не плакала, но вид у нее был убитый.

— Ты знаешь этого джентльмена? — спросил Томас Хадсон, представляя ей своего нового друга или старого, заново обретенного.

— Знает, но только в постели, — ответил джентльмен.

— Callate[92], — сказала Молодчина Лил. — Он политик, — пояснила она Томасу Хадсону. — Muy hambriento en este momento[93].

— Хочу пить, — поправил ее политик. — К вашим услугам, — обратился он к Томасу Хадсону. — Что закажем?

— Двойной замороженный дайкири без сахара. Бросим кости, кому платить?

— Нет. Позвольте заплатить мне. У меня здесь неограниченный кредит.

— Он хороший, — тихонько шепнула Молодчина Лил Томасу Хадсону в то время, как новый знакомый пытался привлечь внимание ближайшего бармена. — Он хоть и политик, но честный и веселый человек.

Мужчина обнял Лил за талию.

— Ты худеешь с каждым днем, mi vida[94], — сказал он. — Мы, похоже, принадлежим к одной политической партии.

— Водопроводной, — предложил Томас Хадсон.

— Упаси бог! Чего вы добиваетесь? Хотите отнять у нас хлеб и залить в глотки воду?

— Выпьем за то, чтоб поскорей кончилась puta guerra?[95] — сказала Лил.

— Выпьем.

— За черный рынок, — предложил политик. — За нехватку цемента. За тех, кто контролирует поставку черных бобов.

— Выпьем, — поддержал Томас Хадсон. — И за рис.

— За рис, — сказал политик. — Пьем за рис.

— Тебе лучше? — спросила Молодчина Лил.

— Разумеется.

Томас Хадсон видел, что она вот-вот заплачет.

— Только попробуй разреветься, — сказал он, — и я тебе все зубы выбью.

На стене за баром висел постер, на котором был изображен политик в белом костюме и подпись «Лучший мэр». Постер был большой, и «лучший мэр» смотрел прямо в глаза всем посетителям.

— За Un Alcalde Peor![96] — провозгласил политик. — За Худшего мэра!

— Будете баллотироваться на «худшего»? — спросил его Томас Хадсон.

— А то как же?

— Так это замечательно, — сказала Молодчина Лил. — Надо утвердить политическую программу.

— Нет ничего проще, — заявил кандидат. — У нас великолепный лозунг — «За Худшего мэра!». А, собственно, зачем нам программа?

— Программа всегда нужна, — сказала Лил. — Как ты считаешь, Томас?

— Думаю, нужна. Может, такую: «долой сельские школы»?

— К черту их, — поддержал кандидат.

— Menos guaguas y peores[97], — предложила Молодчина Лил.

— Отлично. Меньше и хуже автобусов.

— А почему совсем не разделаться с транспортом? — разошелся кандидат. — Esmas sencillo[98].

— Ладно, — согласился Томас Хадсон. — Cero transporte[99].

— Коротко и благородно, — сказал кандидат. — И говорит о нашей непредвзятости. Но лозунг можно развить. Как насчет: Cero transporte aereo, terrestre, y maritime?[100]

— Чудесно. У нас получается настоящая программа. А как мы относимся к проказе?

— Por una lepra mas grande para Cuba[101], — провозгласил кандидат.

— Por el cancer cubano[102], — сказал Томас Хадсон.

— Por una tuberculosis ampliada, adecuada, y permanente para Cuba y los cubanos[103], — продолжил кандидат. — Немного длинновато, но по радио будет звучать хорошо. Что мы думаем по поводу сифилиса, единоверцы?

— Por una sifilis criolla