Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

— Чудесно. А вот сейчас ты можешь меня поцеловать. Здесь нас не арестуют.

— Adonde vamos?[111] — спросил шофер, не поворачивая головы.

— A la finca[112], — сказал Томас Хадсон.

— Ну, Томми, целуй же меня. Если он увидит — это ведь не страшно?

— Совсем не страшно. Но если хочешь, можно отрезать ему язык.

— Не хочу. Никакой жестокости. Но за предложение — спасибо.

— Согласись, мысль неплохая. Расскажи, как поживаешь? По-прежнему покоряешь сердца?

— Я все та же.

— Правда?

— Как и все люди. В этом городе я твоя.

— До отлета самолета.

— Точно, — сказала она, устраиваясь удобнее на сиденье. — Посмотри, все красивое и светлое осталось позади, а теперь все вокруг грязное и замусоренное. Всегда так с нами было?

— Не всегда.

— Да. Не всегда, — повторила она.

Они смотрели на грязь и запущенность вокруг, и ее зоркий глаз и живой ум мгновенно отмечали все, на что ему потребовались долгие годы.

— Становится лучше, — сказала она. За все время, что они знали друг друга, она ни разу ему не солгала, и он тоже старался ее не обманывать, хотя и безуспешно.

— Ты все еще любишь меня? — спросила она. — Скажи как есть, не приукрашивая.

— Да. Сама знаешь.

— Знаю, — сказала она и обняла его, как бы в доказательство, словно это могло быть доказательством.

— Кто твой теперешний мужчина?

— Не будем о нем говорить. Тебе бы он не понравился.

— Скорее всего, — сказал он и прижал ее к себе так крепко, что, казалось, вот-вот что-нибудь сломается, если один из них не вырвется. Это была их старая игра, и в конце концов она сдалась и высвободилась.

— Ты всегда побеждаешь — просто у тебя нет груди, — сказала она.

— У меня нет и лица, от которого разрывается сердце. И еще кое-чего, а также красивых, длинных ног.

— Но у тебя есть кое-что другое.

— Это точно, — сказал он. — Но прошлой ночью в обществе кота и подушки оно не пригодилось.

— Постараюсь сегодня заменить тебе кота. Нам еще долго ехать?

— Одиннадцать минут.

— В нашей ситуации это много.

— Могу сам сесть за руль, и тогда доедем за восемь.

— Нет, пожалуйста, не надо, и вспомни, как я учила тебя терпеливости.

— Такого разумного и одновременно дурацкого урока я в жизни больше не получал. Хочешь, потренируйся сейчас.

— А надо?

— Нет. Осталось восемь минут.

— У тебя там уютно? Кровать широкая?

— Увидим, — сказал Томас. — У тебя что, появились прежние сомнения?

— Нет, — покачала она головой. — Просто хочу большую-пребольшую постель. Чтоб позабыть об армии.

— У меня есть большая постель, — сказал он. — Но на всю армию не хватит.

— Не груби, — осадила она его. — Знал бы ты этих воздушных асов. Самые лучшие из них кончают тем, что показывают фотографии своих жен.

— Рад, что не знаком с ними. Мы хоть и пропитаны морской солью, но не называем себя морскими волками.

— Расскажешь мне про это? — спросила она, умело расположив руку в его кармане.

— Нет.

— Знаю — ты никогда не расскажешь, за это я тебя и люблю. Но я любопытная, люди задают вопросы, и я тревожусь.

— Любопытная — это нормально, — сказал он. — Но тревожиться не надо. Тебе известно, что любопытство сгубило кошку? У меня есть кот, он тоже любопытный. — Томас Хадсон вспомнил Бойза. А потом добавил: — А тревоги подкашивают крупных дельцов прямо в расцвете лет. Надеюсь, за тебя не нужно тревожиться?

— Только как за актрису. Да и то чуть-чуть. Осталось всего две минуты. Здесь красивые места — мне нравится. А можно позавтракать в постели?

— А потом поспим?

— Да. Это не грех, если не опоздать на самолет.

Машина взбиралась круто вверх по старой, вымощенной камнями дороге.

— Ты ничего не боишься упустить?

— Тебя, — сказал он.

— Я имею в виду работу.

— Разве похоже, что я на работе?

— Кто тебя знает. Ты великолепный актер. Худшего я не видела. Я люблю тебя, сумасшедший, — сказала она. — И помню все твои классические роли. Лучше всего тебе удавалась роль Верного Супруга, ты исполнял ее с блеском; помнится, на твои брюки выплеснулся сок, и всякий раз, когда ты смотрел на меня, пятно становилось все больше. Кажется, это было в «Рице».

— Там мне роль Верного Супруга лучше всего удавалась, — сказал Томас Хадсон. — Как Гаррику в Олд-Бейли[113].

— Ты что-то путаешь, — возразила она. — Лучше всего она удавалась тебе в «Нормандии».

— Когда ее сожгли, я дней шесть ни о чем другом думать не мог.

— Для тебя это не рекорд.

— Это правда, — согласился Томас Хадсон.

Автомобиль остановился у ворот, и шофер пошел их открывать.

— Так, значит, мы здесь живем?

— Да. На самой вершине. Прости, что дорога в таком жалком состоянии.

Автомобиль миновал рощицу из манговых деревьев и фламбойянов, обогнул навесы для скота и по круглой подъездной аллее подкатил к дому. Томас Хадсон распахнул дверцу, и она ступила на землю так, словно оказывала той бескорыстную и щедрую услугу.

Она подняла глаза на открытые окна спальни. Большие — они в чем-то напомнили ей «Нормандию».

— Никуда я не полечу, — сказала она. — Разве я не могу заболеть? Болеют же другие женщины.

— Два знакомых врача даже под присягой поклянутся, что ты больна.

— Чудесно, — сказала она, поднимаясь по лестнице. — Надеюсь, их не придется звать на обед?

— Нет, — ответил он, открывая перед ней дверь. — Просто позвоню им и пошлю шофера за свидетельством.

— Решено, — сказала она. — Я больна. Пусть на этот раз военные развлекают себя сами.

— Ты все равно улетишь.

— Нет. Я буду развлекать тебя. Тебя давно не развлекали как следует?

— Да.

— И меня — да. Как в этом случае правильно сказать — «да» или «нет»?

— Не знаю, — ответил он, крепко прижал ее к себе, заглянул в глаза и отвел взгляд в сторону. Открыв дверь в большую спальню, он задумчиво произнес: — Скорее, «нет».

Окна были распахнуты, в комнате гулял ветер, но в жаркую погоду это было даже приятно.

— Похоже на «Нормандию». Ты специально так сделал, ради меня?

— Конечно, дорогая, — солгал он. — А ты как думала?

— Ты враль почище меня.

— Нет, тут тебя не превзойти.

— Не надо лгать. Просто притворимся, что ты это сделал для меня.

— Я это сделал для тебя. Только тогда ты выглядела немного по-другому.

— А ты покрепче обнять не можешь?

— Могу, но боюсь поломать кости. — И, помолчав, добавил: — Или тогда надо лечь.

— А кто против?

— Во всяком случае, не я, — сказал он и, взяв ее на руки, понес к постели. — Позволь, я опущу жалюзи.