Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

А что было делать, думал он. Как сказать матери, что ее сын погиб, после того как только что занимался с ней любовью? Как самому себе сказать вслух, что твоего мальчика больше нет? У тебя ведь всегда был на все ответ. Так найди ответ и сейчас.

Ответа не было. Мог бы уже это знать. Никаких ответов нет.

— Том, — послышалось из гостиной. — Мне одиноко, а кот не может тебя заменить, хотя сам он думает иначе.

— Брось его на пол. Я колю лед — слуга ушел в деревню.

— Мне расхотелось пить.

— Мне тоже, — сказал он и вернулся в комнату, ощутив разницу между кафельным полом и циновкой. Он взглянул на нее, чтобы убедиться, что она не исчезла.

— Ты не хочешь о нем говорить, — сказала она.

— Не хочу.

— Почему? Я думаю, так будет лучше.

— Он слишком похож на тебя.

— Не в этом дело, — отмахнулась она. — Скажи мне. Он погиб?

— Да, погиб.

— Пожалуйста, Том, обними меня крепче. Я, кажется, действительно заболела. — Он видел, что ее бьет дрожь, и, опустившись на колени рядом с креслом, обнял ее и почувствовал, как сильно она дрожит. Потом она сказала: — Бедный ты мой. Бедный, бедный.

И, немного помолчав, добавила:

— Прости меня за все плохое, что я когда-нибудь делала или говорила.

— Прости и ты меня.

— Бедный ты и бедная я.

— Все мы бедные, — сказал он, не прибавив: «Бедный Том».

— Ты можешь еще что-нибудь рассказать?

— Ничего больше.

— Надеюсь, мы научимся с этим жить.

— Может быть.

— Я хотела бы разреветься, но у меня внутри только боль и пустота.

— Знаю.

— Так у всех бывает?

— Думаю, да. Но у нас это больше не случится.

— Теперь мы словно в доме у мертвого.

— Прости, что я ничего не сказал при встрече.

— Ничего. Ты всегда все откладывал на потом. Я не сержусь.

— Я так сильно хотел тебя, что поступил как эгоист и глупец.

— Это не эгоизм. Мы всегда любили друг друга. Только совершали ошибки.

— Особенно я.

— Нет. Мы оба виноваты. Давай прекратим ссориться. — Что-то в ней произошло, она наконец разрыдалась и горько произнесла: — О, Томми, все так неожиданно обрушилось, я просто не вынесу.

— Понимаю, — сказал он. — Милая, родная красавица моя, я тоже не могу с этим справиться.

— Мы были такие молодые, такие глупые, оба красивые, и Томми — он был так хорош.

— Весь в мать.

— Теперь этого уже не докажешь.

— Бедняжка, любимая моя.

— Как нам теперь жить?

— Продолжать делать то, что мы делали.

— Нельзя нам побыть немного вместе?

— Пока не утихнет ветер.

— Тогда пусть дует подольше. А заниматься сейчас любовью не грешно?

— Не думаю, чтобы Том осудил нас.

— Нет, конечно нет. Помнишь, как ты с ним на плечах катался на лыжах и мы спускались с горы уже в сумерках, распевая песни в саду за гостиницей?

— Я все помню.

— И я тоже, — сказала она. — Почему мы были такими глупыми?

— Мы были не только влюбленными, но и соперниками.

— Да, к сожалению. Но ведь ты никого не любишь? Сейчас, когда у нас ничего другого не осталось?

— Нет. И это чистая правда.

— И я нет. Как ты думаешь, мы могли бы начать все сначала?

— Не знаю, получится ли. Но попробовать можно.

— Сколько еще будет длиться эта война?

— Спроси у того, кто ее развязал.

— Несколько лет?

— Может, год-два.

— А тебя тоже могут убить?

— Вполне.

— Это плохо.

— А если не убьют?

— Не знаю. Теперь, когда Тома нет, мы не можем снова быть жестокими и дурными.

— Я постараюсь. Жестокости во мне нет, а с дурными порывами я научился справляться. Правда.

— Вот как? Наверное, у проституток научился?

— Может быть. Но если мы будем вместе, они мне не понадобятся.

— Ты, как всегда, изящно все объяснил.

— Ну вот. Давай не будем заводиться.

— Не будем. Тем более в доме у мертвого.

— Ты это уже говорила.

— Знаю, — сказала она. — Прости. Но я не представляю, как другими словами сказать о том же. У меня что-то немеет внутри.

— Дальше будет неметь еще больше, — сказал Томас Хадсон. — Тяжелее всего вначале. Потом будет легче.

— Расскажи мне все, даже самое плохое, что ты знаешь, чтобы все во мне онемело.

— Расскажу, — сказал он. — Как же я люблю тебя, господи.

— И всегда любил. Так говори же.

Он сидел у ее ног и не смотрел на нее. Он смотрел на кота Бойза, лениво раскинувшегося на циновке и гревшегося на солнышке.

— Его сбили из зенитки во время разведывательного полета недалеко от Эбвилла.

— Он не прыгнул с парашютом?

— Нет. Самолет загорелся. Он, вероятно, погиб сразу.

— Надеюсь, так и было, — сказала она. — Очень на это надеюсь.

— Не сомневайся. Иначе он бы выпрыгнул.

— Ты не обманываешь меня? Он не сгорел вместе с парашютом?

— Нет, — солгал он, посчитав, что на первый раз сказано достаточно.

— От кого ты узнал?

Томас Хадсон назвал имя знакомого им обоим мужчины.

— Тогда все верно, — сказала она. — Теперь у меня нет сына, и у тебя его нет. Надо научиться с этим жить. Больше ты ничего не знаешь?

— Нет, — произнес он, стараясь говорить как можно естественнее.

— А мы будем продолжать жить?

— Да.

— Чем же?

— Ничем, — ответил он.

— Можно мне остаться здесь с тобой?

— В этом нет смысла, — сказал он. — Как только погода позволит, я уйду в рейс. Ты никогда не болтала лишнего и сейчас забудь все, что я тебе сказал.

— Я могла бы жить здесь до твоего отъезда, а потом ждать твоего возвращения.

— Тоже не годится, — отклонил он ее предложение. — Я никогда не знаю, когда вернусь, да и тебе будет хуже без работы. Если хочешь, оставайся, пока мы не уйдем в рейс.

— Хорошо, — согласилась она. — Я останусь до твоего отъезда, и нам никто не помешает думать о Томе. И будем любить друг друга, когда ты решишь, что это правильно.

— Эта комната никак не связана с Томом.

— Знаю. А тех, кто был с ней связан, я изгоню отсюда навсегда.

— А вот теперь нам и правда пора подкрепиться и выпить по бокалу вина.

— Всю бутылку, — сказала она. — Какой Том был красивый! И такой веселый, добрый.

— Послушай, из чего ты сделана?

— Из того, что ты любишь, — ответила она. — И немного стали в придачу.

— Не пойму, куда делись слуги, — сказал Томас Хадсон. — Они, конечно, не ожидали, что я вернусь. Но один должен всегда находиться при телефоне. Сейчас принесу вино. Оно уже охладилось.

Он откупорил бутылку и разлил вино по бокалам. Это