Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

должен это сделать, думал он. Но этот день предназначался для чего-то другого. Странно, что здесь, где это совсем не нужно, прошел такой обильный дождь, а на нас и капли не упало. Повсюду идут дожди, но нас все время обходят.

Дул сильный ветер, дул день за днем, непрерывно — вот уже более пятидесяти суток. Ветер стал как бы частью его самого, и Томас Хадсон уже не обращал на него внимания. Ветер укреплял его, придавал силы, и он надеялся, что тот никогда не стихнет.

Мы всегда ждем чего-то, думал он. Но в ветреные дни ждать легче, чем в штиль или в непредсказуемый, злобный шторм. А вода всегда где-то есть. Пусть будет засуха. Воду мы отыщем. На всех этих островках есть вода, надо только уметь ее найти.

А теперь, сказал он себе, иди и кончай с этим.

И тут ему опять помог ветер. Когда, сидя на корточках под опаленными солнцем кустами дикого винограда, он пересыпал в руках песок, ветер относил в сторону запах того, что лежало перед ним. Его озадачило то, что в песке ничего не нашлось, но прежде чем двинуться дальше, он оглядел весь песок около сожженных хижин. Хадсон надеялся, что легко обнаружит то, что искал, но тут ничего не было.

Затем, сев на корточки спиной к ветру и постоянно поворачиваясь, чтобы глотнуть свежего воздуха и потом задержать дыхание, он стал ковырять ножом черное месиво, которое поедали крабы. Наткнувшись на что-то твердое у кости, он вытащил это ложкой и положил на песок. Продолжая работать ложкой дальше, он вытащил еще три пули. Затем, повернувшись лицом к ветру, вычистил песком нож и ложку. Четыре пули вместе с пригоршней песку он захватил с собой и, держа в левой руке нож и ложку, пошел назад сквозь кусты.

Отвратительно белый большой краб попятился, загородив ему дорогу и угрожающе подняв клешни.

— Ты туда, парень? — сказал мужчина ему. — А я оттуда.

Краб застыл на месте с поднятыми растопыренными клешнями.

— Для краба ты просто великан, — заметил мужчина. Он осторожно засунул нож в ножны, а ложку положил в карман. Затем пересыпал песок с четырьмя пулями в левую руку, а правую старательно вытер о брюки и достал потемневший от пота, хорошо смазанный «магнум-357».

— У тебя еще есть шанс спастись, — сказал он крабу. — Никто тебя не винит. Ты выполняешь свой долг и получаешь при этом удовольствие.

Краб не шелохнулся, грозно выставив клешни высоко вперед. Краб был просто гигантский, шириной почти фут, но мужчина выстрелил ему между глаз, и тот развалился на части.

«Эти чертовы „магнумы-357“ теперь трудно достать, потому что с ними парни из ФБР охотятся на уклонистов от призыва, — сказал он себе. — Но мужчина иногда должен стрелять, иначе он разучится».

Жалко краба, подумал он. Тот всего лишь занимался своим делом. Надо было бедняге уползти в сторону.

Выйдя на берег, он охватил взглядом покачивающийся на волнах катер, ровную линию прибоя и Уилли, который бросил якорь и теперь нырял за моллюсками. Томас Хадсон аккуратно очистил нож, отскреб и вымыл ложку, а потом вымыл и четыре пули. Держа их на ладони, он смотрел на них взглядом золотоискателя, который вдруг увидел в лотке, вместо обычного песка, четыре самородка. Все четыре пули имели черные головки. Теперь, когда их очистили от мяса, стала четко видна специфическая короткая нарезка. Это были девятимиллиметровые пули для шмайссеровского автомата.

Это открытие обрадовало мужчину.

Вроде спрятали все улики, а о патронах — их визитной карточке — не подумали. Теперь следует все хорошенько обдумать. Нам известны две вещи. Они никого не оставили на острове в живых и увели лодки. Танцуй от этого, парень. Считается, что голова у тебя работает. Так думай.

Но думать он не стал. А вместо этого растянулся на песке, отчего пистолет съехал набок и оказался между ног, и стал рассматривать скульптуру, созданную песком и ветром из выброшенного на берег куска дерева. Серый, выщербленный острыми песчинками, он стоял, зарывшись в белый мелкий песок. Казалось, это экспонат с выставки. Вполне годится для Осеннего Салона.

Слушая шум разбивающихся о рифы волн, Томас Хадсон думал, что хорошо бы все это нарисовать. Он лежал и смотрел в пустое небо, где не было ничего, кроме восточного ветра, а четыре пули лежали у него в застегнутом кармашке для мелких денег. Он знал, что они очень важны, но ему не хотелось сейчас об этом думать и решать, что практически надо предпринять. Буду любоваться этим куском серого дерева, подумал он. Теперь мы знаем, что враг рядом и ему не уйти. Как и нам не избежать встречи с ним. Но пока Ара и Генри не вернулись, нет смысла об этом думать. Ара обязательно что-нибудь обнаружит. Он малый не промах, а здесь есть что найти. Песок рассказывает нам много лживых историй, но иногда правда выходит наружу. Мужчина потрогал пули в кармашке, а потом отодвинулся на локтях туда, где песок был суше и белее, если только это было возможно, и теперь лежал, прислонившись к серому дереву, с пистолетом между ног.

— Давно ты стал моей девушкой? — спросил он у пистолета. — Можешь не отвечать. Лежи смирно, и я прослежу, чтобы в свое время ты убил тварь крупнее этого сухопутного краба.

2

Так он лежал, вглядываясь в линию прибоя, и к тому времени, когда Ара и Генри вышли на берег, уже почти все обдумал. Завидев их, он вновь перевел взгляд на море. Он и раньше старался расслабиться и ни о чем не думать, но это было невозможно. А вот теперь, пока они не подойдут близко, он не будет ни о чем думать, кроме моря и рифа. Но времени уже не было. Они подошли слишком быстро.

— Нашли что-нибудь? — спросил он Ару, присевшего на песок рядом с серым деревом.

— Нашли одного. Молодой человек. Мертвый.

— Точно немец, — сказал Генри. — На нем одни шорты, волосы белокурые, длинные. Лежит, уткнувшись лицом в песок.

— Его застрелили?

— Выстрелили сзади — в поясницу и в шею, — ответил Ара. — Rematado[119]. Вот пули. Я их отмыл.

— У меня четыре таких, — сказал Томас Хадсон.

— Девятимиллиметровые от «люгера»? — спросил Генри. — У них тридцать восьмой калибр, как у наших.

— Те, что с темными головками, от автомата, — сказал Томас Хадсон. — Спасибо, что извлекли их, доктор.

— Всегда к вашим услугам, — сказал Ара. — Пуля в шею прошла навылет, и я нашел ее в песке. Генри вырезал вторую.

— Мне это ничего