Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

А что, если они переправились через Старый Багамский пролив и высадились на кубинском берегу? Очень вероятно. Как же ты раньше об этом не подумал? Для них это самый лучший вариант.

В этом случае они могут покинуть Гавану на любом испанском пароходе. Правда, в Кингстоне суда проходят досмотр. И все же тут меньше риска, и ты знаешь, что это многим удавалось. Черт бы побрал Питерса, у которого отказала радиосвязь. ФКС[120], подумал он. Другими словами: Факт Кончилась Связь. А ведь нам дали отличный передатчик, но для Питерса он слишком хорош. Не знаю уж, как он его угробил. Но вчера в наше время он не сумел связаться с Гуантанамо, и если сегодня вечером будет то же самое, нам придется действовать на свой страх и риск. Ладно, к черту все, подумал он. Бывает и похуже. Лучше поспи немного, сказал он себе. Это самое разумное, что ты можешь сейчас сделать.

Устроившись поудобней на песке, он заснул под шум бьющихся о риф волн.

3

Томас Хадсон спал и во сне видел сына Тома живым и двух других мальчиков тоже, и видел, что война закончилась. И еще ему снилось, что он спит с матерью Тома и она лежит сверху, как иногда делала. Он отчетливо ощущал ее ноги на своих ногах, чувствовал вес ее тела, ее груди впечатались в его грудь, а сама она, играя, покусывала его губы. Тяжелая волна ее шелковистых волос накрыла ему глаза и щеки, и он отвел свои губы от ее ненасытных губ и захватил ртом прядь этих волос. Не просыпаясь, он нащупал пистолет и сдвинул его, чтобы не мешал. А затем, лежа под застилающей лицо шелковистой завесой ее волос, он начал двигаться медленно и ритмично.

Как раз тогда Генри накрыл его легким одеялом, и Томас Хадсон пробормотал сквозь сон: «Спасибо тебе за то, что ты такая нежная и ласковая, и за то, что ты так крепко прижимаешься ко мне. Спасибо, что ты так скоро вернулась и что ты не слишком худая».

— Вот ведь бедолага, — сказал Генри и бережно подоткнул одеяло. Потом отошел, неся на плечах две оплетенные пятигаллонные бутыли.

— А мне казалось, я тебе нравлюсь худенькой, — сказала во сне женщина. — Ты говорил, что тогда я напоминаю тебе молодого козленка, а что может быть лучше молодого козленка?

— Ты, — сказал он. — Ну, кто кого будет сейчас любить?

— Оба вместе, — сказала она. — Если ты, конечно, не против.

— Люби ты меня. Я что-то устал.

— Ты просто обленился. Дай-ка я сниму с тебя пистолет и положу рядом. Он все время мешает.

— Положи его рядом с кроватью, — сказал он. — И делай все, что положено.

Когда все, что положено, свершилось, она спросила:

— Ты хочешь, чтобы я была тобой или ты мной?

— Решай сама.

— Я буду тобой.

— Быть тобой у меня вряд ли получится, но я попробую.

— Попробуй. Это забавно. Только не старайся беречь себя. Старайся все отдать и все взять.

— Хорошо.

— Ну как? Получается?

— Да, — сказал он. — И это восхитительно.

— Теперь ты понял, что мы чувствуем?

— Да, — ответил он. — Теперь понял. Отдавать — легко.

— Только нужно отдавать всего себя — целиком. Ты рад, что я привезла мальчиков и сама вернулась прежним чертенком в твою постель?

— Я рад всему, только всколыхни волосы над моим лицом и дай мне твои губы и обними меня так крепко, чтобы я задохнулся.

— Конечно. И ты тоже крепко обними меня.

Проснувшись и дотронувшись до одеяла, Томас Хадсон не сразу понял, что все случившееся было сном. Он повернулся на бок, почувствовав между ног кобуру, и тут реальность обрушилась на него, отчего пустота в душе словно удвоилась: приснившийся сон добавил новую пустоту. Было еще светло, и он видел, как шлюпка доставляет воду на катер и как пена стекает с утеса после ударов волн. Он повернулся на другой бок, подоткнул под себя одеяло и спал, положив голову на руки. Когда пришли его будить, он крепко спал, и на этот раз без сновидений.

4

Он стоял за штурвалом всю ночь, до полночи на мостике с ним был Ара, потом его сменил Генри. Волны били в борт, и Томас Хадсон подумал, что управлять катером в такую погоду все равно что нестись на лошади с горы и время от времени резко менять направление. Только в море таких «горок» много, как на пересеченной местности.

— Поговори со мной, — попросил он Ару.

— О чем, Том?

— О чем хочешь.

— Питерс опять не смог связаться с Гуантанамо. Он испортил эту штуку. Новый, большой передатчик.

— Знаю, — сказал Томас Хадсон, стараясь как можно мягче поворачивать штурвал, чтобы не так сильно качало. — Он что-то там сжег и не может наладить.

— Питерс все-таки слушает, — сказал Ара. — А Уилли следит, чтоб он не заснул.

— А кто следит, чтобы Уилли не заснул?

— У него ни в одном глазу, — ответил Ара. — Он спит мало, как и ты.

— А ты сам?

— Если надо, продержусь всю ночь. Хочешь постою у штурвала?

— Нет. Мне больше нечего делать.

— Том, тебе паршиво?

— Не знаю. А насколько паршиво может быть человеку?

— Это никуда не годится, — сказал Ара. — Принести бурдюк с вином?

— Не надо. Принеси лучше бутылку холодного чая и заодно проверь, как там Питерс и Уилли. Вообще все проверь.

Ара пошел вниз, и Томас Хадсон остался наедине с ночью и морем, по-прежнему ощущая себя всадником, который мчится вниз с горки по пересеченной местности.

На мостик поднялся Генри с бутылкой холодного чая.

— Как наши дела, Том? — спросил он.

— Ничего. Идем хорошо.

— Питерс по старому передатчику связался с полицией Майами. Со всеми патрульными машинами. Уилли хочет поговорить с ними. Но я запретил.

— И правильно сделал.

— По УКВ Питерс слышал немецкое лопотание, но он говорит, что это где-то далеко — наверное, там, где у них база.

— Тогда бы их не было слышно.

— Забавная сегодня ночка, Том.

— Я бы этого не сказал.

— Ну, не знаю. Я просто так говорю. Укажи мне курс, а сам иди вниз, я тебя сменю.

— Питерс занес это в вахтенный журнал?

— Конечно.

— Скажи Хуану, пусть определит наше местоположение и сообщит мне, а Питерс сразу занесет его в журнал. Когда, говоришь, эти сучьи дети лопотали?

— Когда я поднялся наверх.

— Скажи Хуану, чтоб поскорей определил координаты, надо сразу записать в журнал.

— Слушаю, Том.

— Как там