Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

Помощник пожал плечами и нагнулся к другому якорю, а Томас Хадсон осторожно подал катер вперед против течения, глядя, как поток колышет свисающую с берега траву. А потом дал задний ход, и второй якорь тоже закрепился. Катер теперь стоял носом к ветру, и вода отлива бежала мимо. Даже в этом месте ветер был довольно сильный, и Томас Хадсон знал, что когда начнется прилив, катер повернет бортом к волне.

— Ну и черт с ним, — сказал он. — Пусть болтается.

Но помощник уже спустил на воду шлюпку, и матросы осторожно травили кормовой якорь. Томас Хадсон видел, что маленький «дэнфорт» бросили с таким расчетом, чтобы он удерживал катер в нужном положении во время прилива.

— А почему бы не бросить еще парочку? — крикнул он. — Тогда мы могли бы выдавать катер за огромного паука.

Помощник ухмыльнулся.

— Гребите к борту. Я поеду на берег.

— Нет, Том, — возразил помощник. — Пусть едут Ара и Уилли. Я перевезу их на берег, а вторую группу — в Мегано. Хочешь, чтобы они взяли с собой ninos?[122]

— Нет. Изображайте ученых.

Я мирюсь с тем, что мною командуют, подумал он. Это значит, что мне действительно надо отдохнуть. Но дело в том, что я не чувствую усталости и не хочу спать.

— Антонио, — позвал он.

— Да? — откликнулся помощник.

— Мне нужен надувной матрас, две подушки и хорошая порция коктейля.

— Какого именно?

— Джин, кокосовая вода, ангостура и сок лайма.

— Значит, «Томини»? — переспросил помощник, довольный тем, что капитан снова захотел выпить.

— Двойную порцию.

Генри забросил на мостик надувной матрас и поднялся следом с книгой и журналом.

— Ты здесь защищен от ветра, — сказал он. — Хочешь, я немного раздвину брезент для вентиляции?

— С каких это пор у меня такие привилегии?

— Том, мы тут поговорили и единодушно решили, что тебе необходим отдых. Ты загнал себя, превысил человеческие силы. Ты на пределе.

— Чушь!

— Может, и так, — сказал Генри. — Я говорил им, что, по-моему, ты в порядке и готов работать в прежнем режиме. Но другие беспокоятся, и они убедили меня. Ты можешь не соглашаться. Но, поверь, тебе надо отдохнуть, Том.

— Я никогда не чувствовал себя лучше. И плевать на все.

— В том-то и дело. Ты не спускаешься с мостика. Не выпускаешь штурвал из рук. И плевать на все хотел.

— Ладно, — сказал Томас Хадсон. — Картина ясная. Но я все еще командир.

— Я не хотел сказать ничего плохого, правда.

— Забудь об этом, — успокоил его Томас Хадсон. — Я ложусь отдыхать. Ты ведь знаешь, как прочесать остров?

— Да уж, знаю.

— Так осмотри получше Мегано.

— Хорошо. Уилли и Ара уже уехали. А я и другие ждем, когда Антонио пригонит шлюпку.

— Как дела у Питерса?

— Он весь день чинил большой приемник. Думает, что сумел его наладить.

— Это было бы замечательно. Если я засну, разбуди меня, как только вернетесь.

— Хорошо, Том. — Генри наклонился и взял то, что ему передали. Большой стакан с рыжеватой жидкостью и кусочками льда был обернут сложенным вдвое бумажным полотенцем, перетянутым резинкой.

— Двойной «Томини», — сказал Генри. — Выпей, почитай и на боковую. Стакан можешь поставить в отсек для гранат.

Томас Хадсон сделал большой глоток.

— Хорошо.

— От этого тебе всегда хорошо. Все будет отлично, Том.

— Все, что от нас зависит, сделаем с полной отдачей.

— А сейчас отдохни хорошенько.

— Обещаю.

Генри спустился вниз, и Томас Хадсон услышал шум приближающейся шлюпки. Она остановилась, раздались голоса, а затем шлюпка вновь отчалила. Он немного подождал, прислушиваясь. Затем взял стакан и выплеснул за борт содержимое на волю ветра, понесшего его к корме. Пустой стакан поставил в отверстие, более всего подходящее по размеру, и растянулся лицом вниз на надувном матрасе, обхватив его обеими руками.

Наверняка у них в шалашах были раненые, подумал он. С другой стороны, там можно спрятать много людей. Впрочем, вряд ли. С большим количеством людей они пришли бы сюда в первую же ночь. Надо было мне тоже ехать на берег. Больше такой шанс не упущу. Хотя Ара и Генри — самые лучшие, и Уилли тоже не подведет. И мне нужно быть молодцом. Вот и постарайся сегодня вечером, сказал он себе. Преследуй их упорно, с умом, не совершай ошибок и смотри не упусти их.

8

Кто-то положил руку ему на плечо. Это был Ара, и он сказал: «Мы взяли одного. Уилли и я».

Томас Хадсон стрелой метнулся вниз по лестнице, и Ара за ним. Закутанный в одеяло немец лежал на корме. Под головой у него были две подушки. Питерс сидел рядом на палубе, держа в руке стакан воды.

— Посмотри, что у нас тут, — сказал он.

Немец был тощий, его подбородок и щеки обросли светлой бородкой. У него были длинные, спутанные волосы, и при свете вечернего, предзакатного солнца он был похож на святого.

— Он молчит, — сказал Ара. — Мы с Уилли пробовали его разговорить. Кстати, стой так, чтобы ветер не дул от него к тебе.

— Уже спускаясь, я учуял этот запах, — сказал Томас Хадсон. — Спроси, не нужно ли ему чего-нибудь, — обратился он к Питерсу.

Радист заговорил с пленным по-немецки, тот смотрел на него, но молчал и даже не пошевелил головой. Томас Хадсон услышал шум мотора и, глянув за борт, увидел плывущую, окрашенную красками заката шлюпку. Она была так загружена, что опустилась ниже ватерлинии. Он снова перевел глаза на немца.

— Спроси, сколько их? Скажи, что нам нужно это знать. Скажи, это очень важно.

Питерс вновь заговорил с немцем — мягко и, как показалось Томасу Хадсону, почти ласково.

Немец с большим трудом произнес три слова.

— Он говорит: ничто не важно.

— Скажи ему, что он не прав. Мне это необходимо. Спроси, не сделать ли ему укол морфия.

Немец благодарно посмотрел на Томаса Хадсона и произнес еще три слова.

— Он говорит: боль уже прошла, — сказал Питерс. Он снова заговорил по-немецки, и Томасу Хадсону опять послышалась в его голосе мягкая участливость, или она была присуща языку?

— Хватит, Питерс, — сказал Томас Хадсон. — Переводи только то, что я говорю, и делай это как можно точнее. Ты меня понял?

— Да, сэр, — сказал Питерс.

— Скажи, что я могу заставить его говорить.

Питерс перевел эти слова, и немец поднял глаза на Томаса Хадсона. Это были глаза старого человека на молодом лице, постаревшем и сером, как вымокшее и высушенное на солнце дерево.

— Nein, — медленно произнес немец.

— Он говорит: нет, — перевел Питерс.

— Это и я понял, — сказал