Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

Томас Хадсон. — Налей ему теплого супа, Уилли, и принеси немного коньяку. Питерс, спроси: если мы не будем требовать, чтобы он говорил, может, тогда он не откажется от морфия. Скажи, что морфия у нас достаточно.

Питерс перевел, немец взглянул на Томаса Хадсона и улыбнулся загадочной, нордической улыбкой.

Потом еле слышно что-то сказал Питерсу.

— Он благодарит вас, но говорит: ему это больше не нужно, а морфий лучше поберечь.

Немец тихо что-то добавил, а Питерс перевел:

— Он говорит: на прошлой неделе морфий бы ему пригодился.

— Скажи ему, что я восхищаюсь его мужеством, — сказал Томас Хадсон.

Помощник капитана Антонио, Генри и остальные, ездившие на Мегано, подошли на шлюпке к катеру.

— Поднимайтесь тише, — попросил их Томас Хадсон. — И держитесь дальше от кормы. Там у нас умирает пленный немец, и я хочу, чтобы он умер спокойно. Что вы обнаружили?

— Ничего, — ответил Генри. — Абсолютно ничего.

— Питерс, — сказал Томас Хадсон, — болтай с ним о чем хочешь. Может, что-то выведаешь. А я пойду выпью с Арой и Уилли.

Спустившись вниз, он спросил:

— Как суп, Уилли?

— Первой попалась мне под руку похлебка из моллюсков, — ответил Уилли. — Она еще теплая.

— А может, дать ему суп из бычьих хвостов или острый индийский расам? Это его прикончит скорее. Где, черт возьми, куриный бульон?

— Я не хотел ему давать. Это для Генри.

— И правильно, — одобрил Генри. — Чего ради с ним миндальничать?

— А мы и не миндальничаем. Когда я распорядился насчет супа, я думал, горячая еда и коньяк развяжут ему язык. Но он не будет говорить. Налей-ка мне джину, Ара.

— Они сделали для него укрытие, Том, и мягкое ложе из веток и оставили много воды и еду в глиняном горшке. Старались, чтобы ему было удобно, и прорыли в песке канавки для стока. От берега к укрытию протоптано много отчетливых следов, и по моим прикидкам, их было человек восемь-десять. Не больше. Мы с Уилли несли его очень бережно. Обе его раны гангренозные, а на правой ноге гангрена дошла до бедра. Может, и не стоило привозить его сюда, лучше бы тебе и Питерсу допросить его на месте. Если так, то вина на мне.

— Оружие при нем было?

— Не было. И документов тоже.

— Дай мне мой джин, — попросил Томас Хадсон. — Как думаешь, когда срезали ветки для шалаша?

— Думаю, вчера утром, не позже. Но я могу ошибаться.

— Он что-нибудь говорил?

— Нет. Когда увидел нас с пистолетами, то словно окаменел. Но вот Уилли он, похоже, испугался. По-моему, из-за его глаза. А когда мы его подняли, он улыбнулся.

— Чтобы показать, что еще может улыбаться, — добавил Уилли.

— Потом он впал в забытье, — сказал Ара. — Сколько ему осталось, Том?

— Не знаю.

— Давайте выйдем отсюда и выпивку захватим, — сказал Генри. — Не доверяю я Питерсу.

— Сперва съедим этот суп из моллюсков, — предложил Уилли. — Я страшно голоден. А тому немцу могу разогреть куриный бульон, если Генри не возражает.

— Если это развяжет ему язык, тогда согласен, — сказал Генри.

— Вряд ли развяжет, — с сомнением произнес Уилли. — И все же, наверно, подло давать ему эту похлебку, когда он так плох. Отнеси ему коньяку, Генри. Может, он его так же любит, как мы с тобой.

— Не трогайте его, — сказал Томас Хадсон. — Он хороший фриц.

— Как же! — фыркнул Уилли. — Все фрицы хорошие, когда подыхают.

— Он не подыхает, — возразил Томас Хадсон. — Просто умирает.

— И умирает с достоинством, — добавил Ара.

— Так ты теперь, как и Питерс, поклонник фрицев? — спросил его Уилли. — Теперь вас двое.

— Помолчи, Уилли, — сказал Томас Хадсон.

— А тебе что до этого? — сказал Уилли Томасу Хадсону. — Ты всего лишь усталый вожак кучки горячих поклонников фрицев.

— Давай выйдем, Уилли, — сказал Томас Хадсон. — Ара, отнеси суп на корму, когда он нагреется. Остальные могут, если хотят, идти смотреть, как фриц умирает. Только не толпитесь вокруг.

Антонио направился было за Томасом Хадсоном и Уилли, но Томас Хадсон покачал головой, и тот вернулся в камбуз.

Уже почти стемнело. Они стояли в переднем кокпите, и Томас Хадсон лишь смутно различал лицо Уилли. Тот был обращен к командиру здоровым глазом, и при таком освещении лицо его казалось более привлекательным. Томас Хадсон посмотрел на Уилли, потом перевел взгляд на якорные цепи и на дерево, белевшее в сумраке на берегу. Этот песчаный грунт может быть коварным, подумал он и сказал:

— Ну, давай, Уилли, выкладывай все, что у тебя накопилось.

— У тебя погиб сын, и потому ты изматываешь себя до полусмерти, — сказал Уилли. — У других тоже гибнут дети, разве не знаешь?

— Знаю. Еще что скажешь?

— Этот чертов Питерс и чертов фриц развели вонь на всю корму, и вообще, как может кок на судне быть первым помощником капитана?

— Как тебе его стряпня?

— Стряпает он здорово, да и знает об управлении мелкими судами больше всех нас, включая тебя.

— Гораздо больше.

— Да плевать на это все, Том. Я не злюсь. Да и причин для этого нет. Просто я привык к другим порядкам. Катер мне нравится, и все нравятся, за исключением этого сволочного Питерса. А ты кончай себя изводить.

— Я и не извожу, — возразил Томас Хадсон. — Я ни о чем не думаю, кроме дела.

— Ну, до чего ж ты благородный, тебя только набальзамировать да на кресте распять, — сказал Уилли. — Думал бы лучше о шлюхах.

— Да все мы к ним придем.

— Вот это другой разговор.

— Уилли, теперь тебе лучше?

— Конечно. А с чего мне должно быть плохо? Разве что из-за фрица. Они так хорошо все для него устроили — мы бы так не смогли. Хотя, может, и смогли, будь у нас времени больше. А они нашли время. Наверное, не знали, что мы так близко. Но вот о том, что их преследуют, они не могли не догадаться. Теперь уже все их ищут. И все-таки сделали для него все, что можно было при его состоянии.

— Это точно, — сказал Томас Хадсон. — Они и для тех людей на острове много чего сделали.

— Да-а, — протянул Уилли. — Вот в чем ужас!

В этот момент вошел Питерс. Он всегда держался как морской пехотинец, даже не в самых лучших для него ситуациях, и гордился тем, что придерживается подлинной дисциплины, а не той, чисто формальной, которая была принята на катере. И умело этим пользовался. Сейчас он остановился, стал по стойке «смирно», отдал честь — это говорило о том, что он пьян, и сказал:

— Том, то есть я хотел сказать «сэр». Он умер.

— Кто умер?

— Пленный,