Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

— Выпьем за нас, за наши ошибки, за то, что у нас было, и за то, что будет!

— Было, — сказал он.

— Было, — повторила она. И потом добавила: — Вот чему ты всегда оставался верен, так это хорошему вину.

— Да уж, великая заслуга, ничего не скажешь!

— Прости, что я утром упрекнула тебя за пьянство.

— Мне это помогает. Смешно — но помогает.

— Помогает то, что ты пьешь, или мои упреки?

— То, что пью, — замороженное, в высоких стаканах.

— Наверное, так и есть. Сейчас мне не в чем тебя упрекнуть — разве в том, что в этом доме невозможно дождаться какой-нибудь еды.

— Будь терпеливой. Ты часто сама мне это говорила.

— Я терпеливая, — сказала она. — Просто страшно голодная. Теперь я понимаю, почему люди едят на поминках.

— Будь циничной, если тебе от этого легче.

— И буду, не беспокойся. Не станем же мы все время повторять, что обо всем сожалеем. Я уже это сказала.

— Послушай ты, — сказал он. — Я живу с этим на три недели дольше тебя и нахожусь, по-видимому, в другой стадии.

— Твоя стадия другая и более интересная, — парировала она. — Я тебя знаю. Не вернуться ли тебе к шлюхам?

— Может, все-таки перестанешь?

— Нет. Так мне становится лучше.

— Кто это сказал: «Бедняжка Мэри»?[117]

— Мужчина, конечно, — сказала она. — Какой-нибудь подонок.

— Хочешь услышать все стихотворение?

— Нет. Я устала от тебя и твоего «живу с этим уже три недели» и тому подобного. Только потому, что я не участвую в боевых действиях, а ты настолько засекречен, что спишь только с котом, чтобы случайно не проболтаться…

— Ты и теперь не понимаешь, почему мы расстались?

— Расстались, потому что ты мне надоел. Ты всегда любил меня и ничего не мог с этим поделать. Ты и сейчас любишь меня.

— Так и есть.

Мальчик-слуга стоял в столовой. Он и раньше слышал и видел ссоры в гостиной, и на его темном лице из-за огорчения проступил пот. Своего хозяина и его кошек и собак он любил всем сердцем, а также восхищался посещавшими того красивыми женщинами, и когда у них возникали ссоры, он ужасно страдал. А красивее этой женщины он никого не видел, и все равно кабальеро ссорился с ней, и она говорила кабальеро ужасные вещи.

— Сеньор, — сказал мальчик. — Простите, могу я поговорить с вами на кухне?

— Извини меня, дорогая.

— Опять какие-то тайны, — сказала она и налила себе полный бокал вина.

— Сеньор, — заговорил мальчик, когда они вышли из комнаты, — звонил лейтенант и просил вас немедленно явиться, он даже два раза повторил «немедленно». Сказал, что вы знаете куда и это по делу. Я не хотел звонить по нашему телефону и позвонил в бар из деревни. Там мне сказали, что вы поехали сюда.

— Ясно. Спасибо тебе, — сказал Томас Хадсон. — Пожалуйста, сделай нам с сеньорой яичницу и скажи шоферу, чтобы приготовил машину.

— Да, сэр, — сказал слуга.

— Что стряслось, Том? — спросила она. — Что-то плохое?

— Меня вызывают на работу.

— Но ты сказал, что, пока дует сильный ветер, тебя не тронут.

— Да. Но это не от меня зависит.

— Мне остаться?

— Можешь остаться и, если хочешь, прочитать письма Тома, а шофер отвезет тебя к самолету.

— Хорошо.

— Можешь взять письма с собой и фотографии тоже, и вообще все, что захочешь. Поройся в моем столе.

— А ты изменился.

— Может, немного и изменился, — сказал он. — Пойди в студию, посмотри последние работы. Там есть неплохие вещи, написанные раньше, до всех этих событий. Бери все, что тебе понравится. Есть твой, неплохой, портрет.

— Я возьму его, — сказала она. — Ты бываешь ужасно милым.

— Прочитай и ее письма, если вдруг захочешь. Некоторым из них место в музее. Их тоже можешь взять, они тебя рассмешат.

— Похоже, ты думаешь, что у меня с собой что-то вроде сундука.

— Можешь прочесть их, а потом спустить в унитаз в самолете.

— Разве что так.

— Я постараюсь вернуться к твоему отъезду, но не уверен, что получится. Если мне потребуется шофер, я пришлю за тобой такси, и тебя отвезут в отель или на аэродром.

— Хорошо.

— Мальчик позаботится о тебе, может погладить, если нужно, а ты пока надень что-нибудь из моих вещей.

— Хорошо. А ты, Том, постарайся любить меня, и пусть последняя ссора ничего не испортит.

— Не сомневайся. Это все пустяки, и, как ты только что сказала, не любить тебя я не могу.

— Тогда пусть все останется как есть.

— Это зависит не от меня. Возьми любые книги, все, что тебя заинтересует, а мою яичницу отдай Бойзу. Он любит, когда режут помельче. Ну, мне пора. Я уже опаздываю.

— Прощай, Том.

— Прощай, чертенок, и береги себя. А меня, возможно, не ждет ничего серьезного.

Он открыл дверь и вышел. Но коту удалось проскользнуть за ним, и теперь он смотрел на него, задрав мордочку.

— Все хорошо, Бойз, — сказал Томас Хадсон. — Я еще заеду домой.

— Куда едем? — спросил шофер.

— В город.

Не думаю, что в такую погоду нам предстоит работа. Но, может, что-то нашлось. Вдруг кто-то терпит бедствие. Господи, хоть бы на этот раз нам все удалось. Не забыть составить завещание, чтобы дом в случае чего достался ей. Потом заверить его в посольстве и положить в сейф. Она достойно приняла удар. Но самое страшное впереди. Хотелось бы тогда быть рядом. Жаль, что ничем не могу ей помочь. А может, и смогу, если в этот раз все пройдет благополучно, и в следующий тоже, и в следующий.

Для начала пусть все сложится хорошо на этот раз. Интересно, возьмет ли она письма и все остальное. Надеюсь, возьмет и не забудет дать Бойзу яичницу. В холодную погоду у него всегда разыгрывается аппетит.

Людей разыскать нетрудно, и катер, надеюсь, выдержит еще рейс до ремонта. Всего один. Думаю, выдержит. Надо рискнуть. Запасные части у нас есть. Надо только поближе подойти, это самое главное. А хорошо было бы остаться. Вдруг получится? Как же, надейся!

Выложим карты на стол. Сына ты потерял. Любовь потерял. От славы отказался давно. Остался долг, и его надо честно исполнять.

Это так. Но в чем твой долг? В том, чтобы выполнить то, за что взялся. А как насчет других вещей, которые ты тоже обязался исполнить?

А она в это время лежала на кровати в комнате, вызывающей воспоминание о «Нормандии», а рядом притулился кот по имени Бойз. Яичница не лезла в рот, а шампанское казалось безвкусным.