Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

— Точно, — сказал кандидат. — К черту пенициллин и прочие выдумки американского империализма.

— К черту, — отозвался Томас Хадсон.

— Мне кажется, самое время выпить, — предложила Молодчина Лил. — Как вы к этому относитесь, единоверцы?

— Великолепная мысль, — восхитился кандидат. — Кому еще могла прийти она в голову?

— Тебе, — сказала Молодчина Лил.

— Давайте дружно навалимся на мой кредит, — предложил кандидат. — Посмотрим, выдержит ли он такой натиск. Бар-мен, бар-друг, кто там еще, принесите нам всем того же самого, а вот этому политическому соратнику — без сахара.

— Вот еще один лозунг, — сказала Молодчина Лил. — Кубинский сахар — кубинцам.

— Долой Северного Колосса, — поддержал Томас Хадсон.

— Долой! — вторили остальные.

— Наши лозунги должны привлекать внимание к нашим внутренним проблемам, городским проблемам. Не стоит критиковать международные отношения, пока идет война и мы союзники.

— А я все же думаю, что стоит подальше послать Северного Колосса, — сказал Томас Хадсон. — Колосс увяз в глобальной войне, и сейчас самое время разделаться с ним.

— Разделаемся после моего избрания.

— За Худшего мэра! — сказал Томас Хадсон.

— За нас всех! За нашу партию! — призвал Худший мэр и поднял стакан.

— Нам следует запомнить все обстоятельства рождения партии и написать манифест. Какое сегодня число?

— Вроде двадцатое.

— Двадцатое — чего?

— Вроде февраля. El grito de La Floridita[105].

— Торжественный момент, — сказал Томас Хадсон. — Ты умеешь писать, Молодчина Лил? Сумеешь увековечить все это?

— Писать я умею. Но прямо сейчас не могу.

— Есть еще несколько проблем, и хочу привлечь ваше внимание к одной из них, — сказал Худший мэр. — Послушайте, Северный Колосс, почему бы теперь вам не заплатить за выпивку? Вы видели, как храбро мой кредит выдерживал все атаки. Но силы его уже на исходе, так что не стоит совсем его добивать. Так что вперед, Колосс!

— Не называйте меня Колоссом. Ведь мы против него.

— Ладно, босс. А чем вы все-таки занимаетесь?

— Я ученый.

— Sobre todo en la cama[106], — сказала Молодчина Лил. — Он глубоко изучил Китай.

— Как бы то ни было, платите вы, — заявил Худший мэр. — И продолжим обсуждать нашу программу.

— А как мы относимся к Домашнему Очагу?

— Это святыня. Сродни религии. Здесь надо действовать тонко и осторожно. Может, так: Abajo los padres de familias?[107]

— Этим мы как бы воздаем дань уважения. Почему не просто — Долой Домашний Очаг!

— Сказано прекрасно, с большим чувством, но многие могут спутать это с бейсболом.

— А как быть с Детьми?

— Пусть приходят на мои выборы, если достигли возрастного ценза, — сказал Худший мэр.

— Наша позиция в отношении развода? — спросил Томас Хадсон.

— Тоже щекотливая тема, — сказал Худший мэр. — Bastante espinoso[108]. Сами вы как относитесь к разводу?

— Может, не будем касаться развода? А то это вступит в конфликт с нашей защитой Домашнего Очага.

— Хорошо. Проехали. А теперь посмотрим…

— Куда тебе смотреть? Ты совсем окосел, — сказала Молодчина Лил.

— Не критикуй меня, женщина. Одну вещь нам необходимо сделать, — возразил Худший мэр.

— Какую?

— Orinar[109].

— Согласен, — услышал Томас Хадсон со стороны свой голос. — Это главное.

— Отсутствие водопровода — тоже главное. Вода — в основе всего.

— Нет, алкоголь.

— Алкоголя по сравнению с водой в нас не так и много. Больше всего воды. Вот ты ученый. Скажи, сколько в нас воды?

— Восемьдесят семь и три десятых процента, — ответил Томас Хадсон наугад, зная, что он не прав.

— Верно, — согласился Худший мэр. — Так поспешим, пока мы еще в силах двигаться.

В мужской комнате благообразный негр спокойно читал брошюру о розенкрейцерах. Он готовил недельное домашнее задание по изучаемому им курсу. Томас Хадсон вежливо поздоровался с ним, тот так же вежливо ответил.

— Сегодня холодно, сэр, — заметил служитель, читавший религиозную литературу.

— Ты прав. Холодновато, — сказал Томас Хадсон. — Как идут занятия?

— Хорошо, сэр. Лучше, чем можно было ожидать.

— Я рад, — сказал Томас Хадсон. И затем, обращаясь к Худшему мэру, у которого возникли какие-то трудности: — Я член одного лондонского клуба, половина членов которого испытывают трудности с мочеиспусканием, а другая — с недержанием мочи.

— Занятно, — отозвался Худший мэр, закончив свое дело. — А как называется этот клуб? Не Club Mundial?[110]

— Нет. По правде говоря, я забыл его название.

— Как? Забыли название своего клуба?

— Да. А что тут такого?

— Думаю, нам стоит повторить. Сколько стоит помочиться?

— Сколько дадите, сэр.

— Я заплачу, — объявил Томас Хадсон. — Люблю за это платить. Словно цветы покупаешь.

— Это не может быть Королевский клуб автомобилистов? — спросил негр, вставая, чтобы подать полотенце.

— Нет, ни в коем случае.

— Простите, сэр, — сказал поклонник розенкрейцеров. — Я слышал, что это один из самых больших лондонских клубов.

— Так оно и есть. Один из самых больших. Возьми, купи что-нибудь на свой вкус. — И Томас Хадсон протянул ему доллар.

— Зачем вы дали целый песо? — спросил его Худший мэр, когда, выйдя из туалета, они снова погрузились в шум бара, ресторана и гул, доносящийся с улицы.

— Да он мне не очень и нужен.

— Как вы себя чувствуете? — поинтересовался Худший мэр. — С вами все в порядке?

— В полном порядке, — ответил Томас Хадсон. — Большое вам спасибо.

— Ну, как поход? — спросила со своего табурета у стойки Молодчина Лил.

Томас Хадсон посмотрел на нее и словно бы опять впервые увидел. Теперь она была темнее и толще.

— Отличный поход, — ответил он. — Когда путешествуешь, встречаешь много интересных людей.

Молодчина Лил положила руку ему на бедро и слегка сжала, а он окинул взглядом бар полный смуглых кубинцев и светлых панам, пьющих и играющих в кости людей. В открытую дверь бара лился с площади яркий солнечный свет, и он видел, как подъехала машина, швейцар, сняв фуражку, открыл заднюю дверцу, и оттуда вышла она.

Да, это была она. Ни одна другая женщина не вышла бы из машины так естественно, легко и грациозно, создавая иллюзию, что, ступая на тротуар, она оказывает ему большую честь. Женщины в течение многих лет старались походить на нее, и некоторые добивались кое-каких успехов. Но стоило появиться ей, и сразу становилось ясно, что все они лишь жалкая имитация. Сейчас на ней была военная форма, она с улыбкой о чем-то спросила швейцара, тот радостно кивнул ей, и она прошла прямо в бар. За ней шла другая женщина, тоже в форме.

Томас Хадсон встал со своего места, грудь ему словно стянуло железным обручем, дыхание перехватило. Увидев Хадсона, она сразу направилась к нему по свободному проходу между баром и столиками. Другая женщина шла за ней следом.

— Извините меня, — сказал