Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

— А кого он не печалит? Жизнь с каждым годом все хуже. Но нельзя же все время предаваться грусти.

— Это не противозаконно.

— Закон тут ни при чем. Мы сами должны понимать, что для нас плохо.

Спор о морали с Молодчиной Лил — не то, что мне сейчас требуется, подумал Томас Хадсон. А что тебе требуется, сукин сын? Надраться как следует? Возможно, ты и так уже надрался, только не замечаешь этого. Но так ты ничего не добьешься и никогда не получишь снова того, что тебе нужно. Однако есть некоторые облегчающие боль средства, и к ним стоит прибегать. Так что вперед! Действуй!

— Voy a tomar otro de estos grandes sin azucar[64], — сказал он Серафину.

— En seguida, Don Tomas[65], — ответил Серафин. — Вы что, собираетесь побить свой рекорд?

— Нет. Я просто пью.

— Когда ставили рекорд, вы тоже не спешили, — сказал Серафин. — Пили спокойно и уверенно с утра до вечера. И ушли на своих двоих.

— К черту рекорд!

— А у вас есть шанс его побить, — заверил его Серафин. — Продолжайте пить и мало есть — вот отличный шанс.

— Том, побей свой рекорд, — попросила Молодчина Лил. — Я буду свидетельницей.

— Не нужны ему другие свидетели, — сказал Серафин. — Достаточно меня. А когда я уйду, передам счет Константе. Да вы уже сейчас рекорд перекрыли.

— Плевать я хотел на рекорд!

— Сейчас вы в хорошей форме. Пьете равномерно и устойчиво, и пока спиртное на вас не сказывается.

— К чертовой матери рекорд!

— Ладно. Como usted quiere[66]. Буду все равно вести счет — вдруг передумаете.

— Он и так не собьется, — сказала Молодчина Лил. — У него копии чеков.

— Чего ты хочешь, женщина? Тебе нужен настоящий рекорд или липовый?

— Никакой. Я хочу хайбол с минералкой.

— Como siempre[67], — уточнил Серафин.

— Я и бренди пью.

— Не хотел бы я при этом присутствовать.

— Знаешь, Том, однажды я упала, садясь в трамвай, и чуть не погибла.

— Бедная Молодчина Лил, — сказал Серафин. — Какая опасная и полная приключений жизнь!

— Да уж лучше твоей. Вечно стоишь за стойкой в деревянных башмаках и обслуживаешь пьяниц.

— Это моя работа, — возразил Серафин. — Наливать спиртное таким выдающимся пьяницам, как ты, — большая честь.

К ним подошел Генри Вуд. Он встал рядом — высокий, взмокший от пота и явно взволнованный изменениями в планах. Томас Хадсон подумал, что ничто не может так обрадовать Генри, как внезапная перемена в планах.

— Мы едем к Альфреду, в его «Дом греха», — сказал он. — Ты с нами, Том?

— Уилли ждет тебя в «Баскском баре».

— Не думаю, что стоит брать Уилли.

— Но тогда надо его предупредить.

— Я ему позвоню. Так ты поедешь? Будет весело.

— Тебе надо бы поесть.

— Я съем большой, вкусный обед. Как ты?

— Отлично, — ответил Томас Хадсон. — Правда отлично.

— Идешь на рекорд?

— И не думаю.

— Вечером увидимся?

— Вряд ли.

— Если хочешь, я приеду и переночую у тебя.

— Не надо. Развлекайся. Только поешь что-нибудь.

— Я съем сытный обед. Честное слово.

— И еще не забудь позвонить Уилли.

— Позвоню. Не сомневайся.

— А где находится этот «Дом греха»?

— В прекрасном месте. Дом выходит на гавань, хорошо обставлен, и вообще там уютно.

— Я спрашиваю адрес.

— Адреса не знаю, но Уилли его передам.

— Тебе не кажется, что Уилли может обидеться?

— Ничего не поделаешь, Том. Я правда не могу пригласить его туда. Ты знаешь, как я люблю Уилли. Но есть места, куда я никак не могу его пригласить. Ты сам понимаешь.

— Ладно. Только обязательно позвони.

— Даю слово. И еще обещаю съесть первоклассный обед.

Генри улыбнулся, похлопал по плечу Молодчину Лил и вышел из бара. Для такого великана он двигался очень грациозно.

— А что за девочки в этом «Доме греха»? — спросил Томас Хадсон.

— Да сейчас особо нет никаких, — сказала Молодчина Лил. — Есть там нечего. И сомневаюсь, чтобы выпивки было много. Поедешь туда или, может, ко мне?

— К тебе. Но чуть позже.

— Тогда расскажи мне еще веселую историю.

— Хорошо. О чем?

— Серафин, — позвала Лил. — Принеси Томасу еще двойной замороженный дайкири — без сахара. Tengo todavia mi highbalito[68]. — И обращаясь к Томасу Хадсону: — Расскажи о времени, когда ты был очень счастлив. Только без запахов.

— Без запахов нельзя, — сказал Томас Хадсон. Он видел, как Генри Вуд прошел через площадь и теперь садился в спортивный автомобиль богатого сахарного плантатора по имени Альфред. Генри Вуд был слишком большой для такой машины. Он для всего большой, подумал Томас Хадсон. Хотя есть три-четыре вещи, где это не помеха. Нет, не думай об этом, сказал он себе. Сегодня у тебя выходной. Ну и пользуйся таким днем.

— О чем же тебе рассказать?

— О чем я просила.

Томас Хадсон смотрел, как Серафин льет из шейкера в высокий бокал дайкири и верхняя часть напитка выплескивается через край на стойку. Узкую ножку Серафин просунул в прорезь картонного держателя, и Томас поднял тяжелый бокал, ледяной выше ножки, сделал большой глоток и, прежде чем проглотить, подержал во рту, почувствовав языком и зубами приятный холодок.

— Хорошо, — сказал он. — Не было для меня счастливее дня, чем тот, когда в детстве, просыпаясь утром, я знал, что мне не надо идти в школу или работать. По утрам я всегда был очень голодным, и я вдыхал запах росы на траве, слушал шум ветра в ветвях деревьев, а если ветра не было, вслушивался в тишину леса и озера, ловя первые утренние звуки. Иногда первый стрекочущий звук издавал зимородок, пролетая над гладью озера, такой спокойной, что по ней скользило его отражение. Иногда это трещала белка на дереве за окном, подергивая в такт пушистым хвостом. Часто с холмов раздавалось чириканье ржанки. Но всегда, когда я просыпался, слышал первые утренние звуки, испытывал чувство голода и знал, что сегодня не нужно идти в школу или работать, я был самым счастливым человеком.

— Даже счастливее, чем с женщинами?

— С женщинами я был очень счастлив. Безумно счастлив. Невыносимо счастлив. Настолько счастлив, что не мог поверить в это счастье, словно я пьян или сошел с ума. Но такого счастья, как с сыновьями, когда мы были вместе, или по утрам в детстве, я больше не испытывал.

— Но разве можно быть счастливым в одиночестве?

— Все это глупость. Но ты просила рассказать первое, что придет мне в голову.

— Неправда. Я просила веселую историю о самом счастливом времени, какое у тебя было в жизни.