Полярная магистраль - Николай Аркадьевич Тощаков

сына! С площадки схватил его, да не удержал малость… Но это — ничего. Могло быть хуже… Да, могло быть хуже, — отрубил он, строго смотря на Евстолью, припоминая, как рисковали они машиной.

— Верно, тетка, чего плачешь? — угрюмо сказал Андрюха.

Но тут она набросилась на Алексея и, вцепившись ему в пальто, завопила:

— Зенки выцарапаю, зенки!..

Алексей с силой отвел ее руки. Евстолья зашаталась и, вскрикнув, упала на снег, оставшись лежать неподвижно.

— Женщину бить?! — неожиданно рассвирепел Андрюха и, двинувшись на Алексея, со всего размаха ударил его кулаком в висок.

— Вот вам ударники! — крикнул он.

Юртанен зашатался, но устоял на ногах. Защищаясь от нового удара, он спрятал голову за спину Егоршина.

— Стой! — закричал Верюжский на Андрюху.

— Убил, убил! — заголосила вдруг Евстолья. — Батюшки, ратуйте! Сына зарезали и меня убивают…

— Да замолчи ты, старая карга! — не вытерпев, схватил ее за полушубок Жуков, сильно встряхнул и поставил на ноги.

Евстолья встала и тут же забыла о том, что ее «убивали». С любопытством смотрела она теперь, как длинный, скрипевший зубами Андрюха замахивался снова, чтобы ударить Алексея.

— Так его! — взвизгнула она, когда он взмахнул своим пудовым, красным на морозе, кулаком.

Но удар не попал в Алексея. Егоршин ловко пересек взмах кулака железным прутом, попавшимся ему под руку. Андрюха взвыл от боли: рука его повисла плетью.

— И представление окончено! — сказал Егоршин. — Следующее действие — в товарищеском суде. Вход бесплатный. Тебе, лешему, придется побюллетенить с недельку, — бросил он Андрюхе. — Извольте видеть: у него длинные руки, так и бить всех можно? Овладение техникой! Ты рукой, а я железом… Так-то оно лучше.

— За лыжи хоть заплатите… — опомнилась Евстолья.

— За какие такие лыжи? — удивился Жуков.

— Пятнадцать рублей лыжи-то стоят! — заголосила она. — Из нашего жалованья разве можно прокормить и одеть ребятишек! А тут еще — лыжи… Поломали, а платить кто будет?

— В суд нужно обратиться, тетенька! — вежливо посоветовал Цветков.

— А ты думал, без суда обойдется? — гневно кинул ему Жуков. — Поставлю машину в депо — и всей бригадой к следователю.

— Эй, тетка! Тебя в больницу зовут! — окликнули Евстолью.

Евстолья бросилась к больнице.

— Теперь держись, народ! Теперь гробить будут, как мух, ведь скоро всех превратят в ударников, — покачал головой Александр Иванович Цветков, когда паровоз «26-88» удалялся в депо. — Ты как думаешь? — обратился он к Серову.

— Неисчислимо, — ответил тот.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Алексей спит. В угловой комнате барака тихо. Только слышится глубокое дыхание помощника машиниста. Спит он без рубашки; голые мускулистые руки раскинул поверх одеяла.

У спящего детское выражение лица, и кажется странной мужественная складка поперек лба; ямочка на подбородке выглядит совсем наивно. Он спит крепко, как спят хорошо поработавшие люди.

В комнате Алексея чисто и просторно. Он не заводит себе ничего лишнего: стол, три стула, этажерка с книгами, узкий платяной шкаф и маленький висячий шкафик для посуды. Под шкафиком «шарманка», — как называют железнодорожники сундучок из листового железа, неизменный спутник в поездах. За платяным шкафом высятся длинные, изогнутые лыжи. Они смазаны и расперты. На столе — графин с водой. Веселый солнечный зайчик трепещет над печкой.

Алексей открывает глаза. Он сразу садится на кровати и, достав со стула часы, соображает:

«Два часа… Сходить в столовую… Зайти в депо… Часов в пять можно будет двинуться с Александрой на лыжах. Свободна она или нет?.. — гадает он. — В восемь на собрание».

Надевает туфли-спортсменки и открывает форточку. С улицы тянет задорным морозом. Над окном повисла блестящая, тонкая ледяная сосулька.

Алексей становится посредине комнаты, расправляет плечи и раскидывает в стороны руки.

В одних трусах идет он по коридору барака на кухню мыться.

На кухне обычный вокруг плиты букет женщин. Любовь Михайловна Цветкова, жена машиниста, круглая, розовая; ей за сорок, но вздернутый носик выглядит еще молодо. У нее открытая блузка; видны голые, в веснушках, руки, белая грудь. Она без умолку тараторит. Она — вождь женщин барака. Ее примус всегда на середине плиты; а когда топится плита, ее кастрюли на самом горячем месте. Ей уступают во всем. «Она ведь такая культурная» — говорят о ней женщины.

И Бороухина, женщина тусклая, тихая, обремененная детьми, — жена помощника машиниста, — и молоденькая вострушка Катя Шершавина, жена машиниста, и уборщица барака тетя Настя — находят, что Любовь Михайловна рассказывает, как артистка: ее можно слушать без конца.

Она, должно быть, давно начала говорить о самой злободневной теме — ударниках. Алексей слышит из коридора ее громкий голос:

— Мой Александр Иванович тоже объявил бы себя ударником… Дело не в объявлении, а в работе… Конечно, ударникам и карточки особые… выгодно. Но мой Александр Иванович любит порядок. Ехала сегодня бригада Жукова и мальчика зарезала. Разве это ударники? — обращается она к женщинам.

Входит Алексей. Катя Шершавина прихорашивается. Любовь Михайловна, чтобы замять разговор, оборачивается к Алексею и улыбается:

— И вы не боитесь простудиться, Алексей Васильевич?

— Александр Иванович уже осудил нашу первую ударную поездку? — вопросом отвечает он.

— Вовсе мой муж не осуждая сказал, — смущается Цветкова, — а только говорил: ударник должен еще зорче работать. Ведь успехи транспорта больше всего зависят от состояния паровозов! — со знанием дела ядовито замечает она.

— Вам бы доклад сделать у нас в месткоме! — смеется Алексей и начинает умываться.

— А вам не жалко зарезанного мальчика? — язвит она.

— Когда выздоровеет, я этому мальчику, — подчеркивает Алексей возраст Веньки, — покажу, где раки зимуют, чтобы не лез, куда не следует.

— Какой ужас! — вздыхает она.

Из комнаты уборщицы Насти выходит высокая, с острыми плечами, девушка в юнгштурмовке. У нее крепкие, длинные ноги, плоская мальчишеская грудь; из-под густых длинных ресниц сурово смотрят большие темные глаза. Ей нечего делать на кухне; она оглядывается и смущенно говорит матери:

— Мама, я сегодня пойду заниматься с пионерами.

Алексей перестает мыться и оборачивается:

— А, Галка, здравствуй!

— Пожалуйста, не зови меня «галкой», если не умеешь назвать остроумней. Я тебя буду звать «воробьем», хотя ты больше смахиваешь на жирного борова.

— Ха-ха-ха! — заливается Любовь Михайловна, и ее полные плечи колышутся.

— Алексей Васильевич вовсе не похож на борова, Нина! — замечает Катя Шершавина и краснеет.

Алексей выпускает изо рта струю воды и заканчивает мыться.

— Сегодня в лавке опять не было картофеля, — вздыхает Бороухина.

— Просто быть ударником таким, как Юртанен, — говорит Любовь Михайловна, когда Алексей уходит из кухни. — Ему что?! Пообедает в столовке, поджарку сготовит вечером… Ни заботы ни печали!.. А нам каково, семейным!..

— Жалование жалованию рознь! — слышит еще Алексей слова тетки Насти.

Он растирается полотенцем. Закрывает форточку и одевается. Натягивает новые суконные галифе, шерстяные чулки, гетры