Полярная магистраль - Николай Аркадьевич Тощаков

class="p1">Но зажить так, как мечтал студент Рудный, инженеру Рудному не удалось. С первых же дней, подражая «шикарным дамам», купеческая дочь Анна Ивановна не пожелала иметь детей. Купец-тесть потребовал от зятя-инженера «жизни на высокую ногу, чтобы даже в Париже об нас знали». И предложил зятю верное средство нажиться — «рука сгибается к себе, а не от себя». Но брать взятки, спекулировать не было в правилах бедного студента, из головы которого еще не окончательно улетели студенческие мечты о революции. Впрочем, и этим остаткам суждено было скоро развеяться. Перепуганный первым серьезным штурмовым натиском, он решил уехать куда-нибудь в глушь, отсидеться в тиши. Рудный двинулся на север. Там, думал он, революция его не достанет.

На север пришли войска «союзников». Инженер Рудный был свидетелем возвращения «доброго старого времени», как говорила его жена. Но он ужаснулся этого возвращения. А жена ездила на острова с «такими галантными иностранными офицерами», посещала банкеты и танцовала, восхищалась американским шоколадом, английскими сигаретами, французским языком и «такими милыми, печальными глазами итальянцев».

После разгрома интервенции он работал вместе с большевиками, отдавая делу все свои знания и опыт, работал и верил в силы революции…

И вот теперь, пройдя вместе с победившим пролетариатом годы разрухи, инженер Рудный выдвинулся на пост руководителя ответственного дорожного участка. Работал он добросовестно и гордился успехами, но всякий успех односторонне казался ему результатом логики его чисто технических наблюдений и выводов. «Это наука, это точно» — любил повторять он.

Неизменно робея перед каждой выдвигаемой жизнью трудностью, он все-таки умел правильно учесть ее размеры. А технические его схемы, наполняясь решимостью уверенных в деле людей, хотя и получали некоторые коррективы, тем не менее помогали этим людям побеждать лестницу трудностей. Но Рудный вот и сейчас чувствовал себя неспокойно, подходя к месту собрания.

2

…На предварительном общепартийном и комсомольском собрании подручный Мишка горячился:

— Размежевать ремонтные бригады партийные и комсомольские от беспартийных. Наших ребят, в силу партийной дисциплины, можно прижать, а беспартийных нельзя: пошел, говорят, к чорту. Сегодня подручный Петька не подчинился бригадиру Тюрикову: не стал водопроводную трубу ставить — и все… А старик Тюря — мягкий, нажать не может.

— Ересь порешь! — перебил Вахонен. — Наоборот, хороший партиец должен быть среди беспартийных и быть примером, создавать настроение, организовывать.

— Пусть так! — согласился Мишка. — Я-то о чем говорил? О том же!

Вахонен улыбнулся.

Слово взял Николай Иванович Фокин, председатель месткома.

Как всегда, он говорил многоречиво. Об индустриализации, пятилетке, решающем годе, сплошной коллективизации, кризисе капитализма, бурном росте социалистического хозяйства и в то же время он не говорил ни единого слова по существу вопроса.

Секретарь Вахонен внимательно слушал и что-то соображал.

Фокин был неизменным председателем общих собраний; его охотно слушали, выбирали в комиссии. Николай Иванович соглашался и, отчитываясь, делал обстоятельный доклад, уснащая его самыми новейшими политическими терминами. И сегодня он говорил много о спаренной езде.

— Какие организационные меры ты предлагаешь? — спросил Вахонен.

— Тут все ясно, — необычайно авторитетным тоном сказал Фокин. — Возглавить движение масс, усилить работу по заключению соцдоговоров, поднять ударничество…

Когда Фокин кончил, слово взял Гуторович. Он был бледен. Рука, державшая бумажку, дрожала — он говорил по записям. Гуторович, видимо, не умел говорить, и потому то, что он неожиданно выпалил, получилось неестественно, как-то фальшиво и дико.

— Я обращаю внимание собрания на поведение инженера Рудного. Почему он не согласен столь долгое время с переходом на спаренную? Я считаю это вредительским актом. Да… Недавно он распорядился выпустить паровоз с незаконченным ремонтом, основываясь на том, что не было паровоза под поезд. Это, товарищи, что такое? А? Машина вернулась совершенно растрепанной. Если мы говорим о плохом состоянии бригад к паровозам, то при этом надо не упускать из виду и отношение к тяговому хозяйству старых спецов. Инженер Рудный мне, партийному инженеру, не доверяет. Что это такое? А?.. — Выпалив все это точно из пушки, Гуторович торопливо сел, стараясь держать себя непринужденно, но выражение лица выдавало его — он все еще продолжал волноваться.

— Кто выскажется по существу? — обвел глазами собрание Вахонен.

— Разве я сказал не по существу? — дернулся на своем месте Гуторович.

— Дайте-ка мне! — медленно и тяжело поднялся машинист Кузичев. (Его помощник Верюжский давно уже шептал ему о чем-то на ухо).

— Видите ли, — продолжал он, — при переходе на спаренную потребуется переоборудование депо. Я полагаю, что ни одна бригада не захочет иметь плохой паровоз; поэтому нужно будет увеличить пропускную способность канав с подъемными сооружениями, то есть больше паровозов должно пройти средний ремонт и притом в возможно короткий срок. Инженеру Рудному и Гуторовичу предложить составить план переоборудования депо и провести его в жизнь в наименьший срок.

— Рудный уже составил план и еще вчера мне говорил о трудностях, — заметил Вахонен.

— Значит, никакого вредительства нет и не было, — уже всердцах как бы заключил Кузичев. — Он подготавливал техническую сторону, мы должны были подготовить массы. Я считаю заявление Гуторовича необоснованным. Да, необоснованным и голословным. И хотя он инженер, а я машинист, но говорю, что и Гуторовичу, инженеру, следует учиться у Рудного, а не задирать нос кверху, — я, мол, пролетарский инженер, так и являюсь тем пупом земли, вокруг которого вертится советская техника. Поскольку ты, Гуторович, еще молодой инженер, — тебе надо освоить еще маленькие части производства, чтобы по-настоящему понять и все большое. Есть пословица: «Дурак берется скорее за большое дело, чем за маленькое».

Кругом засмеялись. Гуторович позеленел от злости. Он вовсе не ожидал получить такую отповедь со стороны незаметного партийца-машиниста Кузичева. А тот продолжал:

— И о брехаловке поговорить надо… Брехаловка у нас до сих пор — зло. Там и водку распивают и спят на дежурстве.

— А кто там старший дежурный? — спросили из массы собравшихся.

— Трое нас, и я в том числе! — ответил Кузичев. — И меня надо крыть. На моем дежурстве также было все нехорошее. Брехаловку надо всю раскассировать. Молодых машинистов и молодых помощников обязательно послать в поезда, оставив на каждую смену ответственного партийца.

— И тебя, значит, оставить! — посмеиваясь, перебили его.

— Как постановит собрание, так и будет! Я говорю о моральном действии брехаловки. В моей смене свили гнездо Цветков и Серов. Свободные от работы бригады вечно лезут в брехаловку поболтать. Такие, как Цветков и Серов, словечком, замечаньицем создают соответствующее настроение. Надо их пустить в поезд. В поезде меньше болтать придется, меньше встречаться с другими. А то в брехаловке каждый день тридцать-сорок человек перебывает. Я кончил.

— Сегодня Андрюха Шкутов с Сенькой Новиковым пили, — вставил Верюжский.

— Я вот ничего не понял из предложения Николая Ивановича! — с места